— Инна, сними уже это кольцо. Оно тебе никогда не шло — слишком тонкое для рук, привыкших таскать чертежи, — Кирилл даже не потрудился встать с дивана.
Он сидел развалившись, закинув ногу на ногу, и лениво гладил колено Анжелики — той самой «ассистентки», которую я сама три месяца назад приняла в нашу дизайн-студию. Она смотрела на меня с выражением, в котором смешались жалость и превосходство. Так обычно смотрят женщины, уверенные, что молодость — это вечный пропуск в чужую жизнь.
— Ты серьёзно? — я поставила сумку на тумбу в прихожей. — Вот так? В обычный вечер? При ней?
— А когда, по-твоему? — Кирилл зевнул. — У нас с Анжелой всё по-настоящему. Она меня вдохновляет, понимаешь? С ней я снова чувствую себя художником, а не каким-то управляющим. А ты… ты стала функцией. Прорабом в юбке. Сметы, расчёты, вечный запах штукатурки — я устал.
— Это самое «прорабство» оплатило твой новый «Мерседес» и эту квартиру, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Квартира записана на мою мать, ты это прекрасно знаешь, — он усмехнулся, и от этой усмешки меня затошнило. — Так что юридически ты здесь никто. У тебя час. Собирай самое нужное. Остальное заберёшь потом, когда мы с Анжелой уедем отдыхать.
Анжелика тихо хихикнула и прижалась к его плечу.
Я смотрела на них и не узнавала людей, с которыми прожила и проработала столько лет. Передо мной сидели чужие — люди, внезапно решившие, что могут распоряжаться моей жизнью. Десять лет. Целое десятилетие я вытаскивала нашу студию из долгов, искала клиентов, ночевала на объектах, пока Кирилл «строил связи» в дорогих ресторанах. Его отец, Борис Аркадьевич, часто повторял: «Инна, ты у нас фундамент. Кирюха — флюгер. Главное, чтобы фундамент не треснул».
Полгода назад Бориса Аркадьевича не стало. И, пожалуй, это была единственная потеря, которую я переживала по-настоящему. Он был мне ближе, чем родной отец.
— Время пошло, — бросил Кирилл и швырнул в мой пустой чемодан любимую вазу из муранского стекла.
Она не разбилась, только глухо ударилась о дно. Но этот звук будто что-то окончательно сломал во мне.
Я не заплакала. Не закричала. Не стала просить. Просто развернулась и пошла в спальню.
В шкафу висели мои платья, аккуратно стояли туфли. Я складывала вещи машинально: джинсы, пару свитеров, ноутбук. Но главное было не здесь. Самое важное лежало в сейфе, код от которого Кирилл так и не удосужился запомнить. «Бумажки» его никогда не интересовали.
Я достала старый кожаный портфель Бориса Аркадьевича. Он передал его мне за неделю до смерти, в больнице.
«Инна, здесь документы на дом в деревне и кое-что личное. Не открывай, пока Кирилл не покажет своё настоящее лицо. Я знаю сына. Он обязательно попытается тебя унизить, когда решит, что ему всё можно. Этот портфель — твоя страховка».
Тогда я решила, что он просто обижен на Кирилла. Но теперь понимала: Борис Аркадьевич видел дальше нас всех.
— Собрала? — Кирилл появился в дверях как раз в тот момент, когда я застёгивала молнию на чемодане. — Ключи оставь. И завтра в офис можешь не приходить — ты уволена. Приказ уже готов.
— Ты не можешь меня уволить. Я соучредитель.
— У тебя сорок процентов. У меня с матерью — шестьдесят. Собрание уже провели. Теперь ты свободна. Можешь вернуться в свой райцентр — там как раз заборы красить умеют.
Я молча подняла чемодан. Он был тяжёлым, но я почти не чувствовала веса.
Проходя мимо Анжелики, я заметила у неё на шее кулон — золотую каплю. Подарок Бориса Аркадьевича мне на тридцатилетие. Значит, Кирилл уже успел порыться в моих вещах.
— Красивый кулон, — тихо сказала я. — Носи. Привыкай к вещам с историей. Скоро у тебя их будет много.
Я вышла. За спиной послышался смех и какие-то слова, но я уже не разбирала.
На улице было холодно. Я села в свою машину — единственное, что действительно принадлежало мне. Чемодан бросила на заднее сиденье, портфель положила рядом.
Руки дрожали, когда я вставляла ключ в замок зажигания. В голове гулко повторялось: «Ты здесь никто». Десять лет — перечёркнуты одним жестом.
Я поехала не к матери, а в маленький отель на окраине. Мне нужно было место, где я смогу открыть портфель.
Комната оказалась тесной, прокуренной, с тусклой лампой и серым покрывалом. Но мне было всё равно. Я села на кровать прямо в пальто и открыла замок.
Внутри не было ни денег, ни украшений — только папка с документами и старый конверт с сургучной печатью. На нём рукой Бориса Аркадьевича было написано: «Елене. Лично».
Елена — моё имя по паспорту. Но все давно звали меня Инной.
Я вскрыла конверт.
«Дорогая Елена. Если ты читаешь это письмо, значит, мой сын окончательно стал тем человеком, которого я боялся в нём увидеть. Прости, что тебе пришлось пройти через это. Но помни: я никогда не считал его настоящим хозяином нашего дела. Он потребитель. Ты — созидатель.
Здание вашей студии принадлежит не фонду и не городу. Оно оформлено на мою компанию “Вектор”. И я завещаю его тебе вместе с землёй и оборудованием.
