— Значит так, Лена. Даю тебе один час. Собирай свои вещи, и чтобы больше я тебя здесь не видел.
Сергей стоял посреди нашей арендованной гостиной, сложив руки на груди. Он даже не повышал голос. Говорил спокойно, почти равнодушно, будто оформлял доставку еды, а не перечеркивал семь лет нашей жизни.
— Сережа, ты что такое говоришь? — пакет с продуктами выскользнул у меня из рук. Яйца разбились, желток растекся по полу. — Мы же… Мы же собирались брать ипотеку.
— Собирались, — кивнул он, с отвращением обходя лужу. — Пока ты считалась выгодной партией с бабушкиной квартирой в центре. А теперь кто ты? Хозяйка разваливающейся халупы в Волчьем Яру?
Он подошел ближе и посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было ни ярости, ни обиды — только сухой, ледяной расчет.
— Твоя бабка, Варвара Ильинична, всех обставила. Олегу — квартира на Невском, а тебе — трухлявый дом? Значит, прекрасно понимала, чего ты стоишь. Пустое место ты, Ленка. А я не собираюсь содержать неудачниц.
— Но я же работала… Я же все несла в дом…
— Твои деньги — это мелочь на шпильки, — оборвал он. — Короче, слушай: убирайся в свой сарай, нищенка. Сегодня я привезу сюда Вику из логистики. В отличие от тебя, у нее есть что за душой.
Через сорок минут я уже стояла под мелким дождем на улице. Рядом мок чемодан с отломанным колесом и коробка с зимней обувью. Мне было тридцать четыре. У меня больше не было ни мужа, ни дома, а в кармане лежали бумаги на старую развалюху в трехстах километрах от города и электронный билет на ближайший поезд.
Мой старший брат Олег даже не счел нужным позвонить. На оглашении завещания он сидел довольный, как сытый кот. Ему досталась трехкомнатная квартира с видом на собор, а мне — дом в глуши, где никто не жил уже десять лет.
— Не дуйся, сестренка, — бросил он тогда, крутя на пальце ключи от своей кредитной машины. — Каждому свое. Тебе деревенский воздух полезен, а мне размах нужен. Бизнес, понимаешь?
Олегов «бизнес» всегда сводился к долгам и сомнительным схемам, которые неизменно проваливались. Бабушка это знала. И все равно поступила именно так. Почему? Этот вопрос не давал мне покоя всю дорогу, пока поезд грохотал по рельсам.
Волчий Яр встретил меня собачьим лаем и запахом сырой листвы. Дом номер восемь на Заречной выглядел так, словно его оставили после съемок какого-то мрачного фильма. Крыльцо перекосилось, окна были заколочены, старая краска сошла, обнажив серое дерево.
Я потянула дверь на себя, и она открылась с протяжным скрипом, похожим на жалобный стон.
Внутри было промозгло, как в подвале. Пахло мышами, сыростью и залежавшимися бумагами. Я включила фонарик. Посреди комнаты стоял стол под толстым слоем пыли и старый венский стул с продавленным сиденьем.
Я опустилась на него прямо в пальто и заплакала. Без рыданий, без звуков, просто позволила слезам течь. Бабушка, за что? Я ведь любила тебя. Сидела рядом ночами, когда тебе было плохо. А Олег? Он даже на поминки опоздал, приехал выпивший и сразу начал расспрашивать о документах на квартиру.
Спала я в ту ночь в пуховике, укрывшись старым одеялом.
Утром жалость к себе сменилась злостью. Нет уж. Я справлюсь. Назло Сергею, назло Олегу.
В сарае нашлись ржавое ведро и старая тряпка. За водой пришлось ходить к колодцу на соседней улице. Я драила полы с таким ожесточением, будто вместе с грязью стирала все, что накопилось внутри за эти годы.
В спальне под кроватью одна половица показалась мне подозрительной. Она шаталась. Я поддела ее гвоздодером. Доска с треском отскочила.
Под полом оказалась не земля, а кирпичная ниша. А в ней — железный ящик.
Сердце заколотилось так сильно, что шумело в ушах. Клад? Драгоценности?
Я вытащила ящик. Он оказался не заперт. Внутри лежали папка с документами, толстая тетрадь в дерматиновой обложке — бабушкин дневник — и письмо.
«Леночка, моя родная девочка. Прости меня, старую хитрую женщину. Знаю, сейчас ты меня ругаешь. Но иначе нельзя было. Олег — дурак, он бы все пустил по ветру и тебя оставил ни с чем. А твой муж, Сережа… Я видела, как он смотрел на мою квартиру. Как на добычу. Если бы я оставила ее тебе открыто, он бы либо переоформил ее на себя, либо заставил продать, а деньги забрал бы. Я хотела, чтобы ты увидела, кто рядом с тобой на самом деле».
Я открыла папку. Сверху лежал договор дарения.
«Даритель: Васнецова Варвара Ильинична. Одаряемая: Морозова Елена Александровна».
Ниже значился адрес квартиры.
Дата стояла за месяц до бабушкиной смерти. Договор был зарегистрирован официально. Подписи, печати — все было подлинным.
Под ним лежала банковская выписка. На мое имя был открыт счет. Сумма внизу заставила меня опуститься прямо на грязный пол. Этих денег хватило бы еще на одну такую квартиру и на много лет спокойной жизни.
— Бабушка… — прошептала я, прижимая документы к груди.
Она переписала квартиру на меня еще при жизни. А завещание с домом было лишь отвлекающим маневром. Нотариус, старый знакомый нашей семьи, ей помог. Завещать то, что уже не принадлежит человеку, невозможно, но создать видимость — вполне. Это была западня для Олега. И проверка для Сергея.
