Я вышла замуж за Эдриана, чтобы спасти жизнь своей дочери, хотя прекрасно понимала: люди меня осудят. Но в нашу брачную ночь он протянул мне конверт с именем Лизы, и то, что я обнаружила внутри, перевернуло всё, что я знала о его семье, моей дочери и той аварии.
Я согласилась выйти за двадцатилетнего миллионера, за которым ухаживала, потому что время моей дочери стремительно заканчивалось, а у меня больше не осталось ни денег, ни сил, ни вариантов. Но в ночь после свадьбы он передал мне бордовый конверт, на котором было написано имя Лизы, и сказал: «Вот настоящая причина, по которой ты была мне нужна».
Я убеждала себя, что не становлюсь плохой матерью, соглашаясь на это. Повторяла, что есть вещи страшнее чужого осуждения. Есть больничные счета. Есть врачи, говорящие осторожными голосами. Есть моя дочь Лиза, неподвижно лежащая на больничной койке, пока драгоценное время уходит.
Но в нашу брачную ночь Эдриан протянул мне бордовый конверт с именем Лизы на лицевой стороне.
Я убеждала себя, что не становлюсь плохой матерью, соглашаясь на это.
— Открой, — сказал он.
Я смотрела на него, не двигаясь.
Имя моей дочери, лежащей в коме, оказалось в кармане моего нового мужа.
— Эдриан, — произнесла я, — почему на этом конверте имя моей дочери?
Его пальцы сильнее сжали бумагу.
— Потому что назад дороги уже нет, Кирстен. И выйти из этого тоже уже нельзя.
Я продолжала смотреть на него.
Тем утром я сидела возле больничной кровати Лизы и осторожно убирала её тёмные волосы на одно плечо. Даже в коме она всё равно оставалась моей девочкой — той самой, которая терпеть не могла спутанные волосы. Ей всё ещё было девятнадцать. Она всё ещё была моей.
Доктор Эванс стоял в дверях, прижимая к груди папку.
— Кирстен, — сказал он, — нам нужно поговорить о программе нейрореабилитации.
— Я вчера внесла всё, что смогла, доктор Эванс. В понедельник принесу ещё.
— Залог нужно оплатить до следующей пятницы. Если этого не сделать, её место отдадут другому пациенту.
Я крепче сжала руку Лизы.
— Тогда сохраните его до пятницы. Пожалуйста.
— Я вчера внесла всё, что смогла.
— Я не могу.
— Вы хотите сказать, что бухгалтерия даже не станет пытаться.
Его лицо смягчилось.
— Если депозит не поступит, мы сможем продолжить базовую поддержку, пока не будет организован перевод в учреждение долгосрочного ухода.
— Базовую поддержку, — повторила я. — Так говорят, когда хотят, чтобы матери перестали бороться за своих детей.
— Это не значит сдаться.
Он посмотрел на Лизу, потом снова на меня.
— Сделайте всё, что сможете, Кирстен. Эта программа — её лучший шанс.
— Вы хотите сказать, что бухгалтерия даже не станет пытаться.
К полудню я уже вернулась на холодную кухню особняка Эдриана.
Он сидел в инвалидном кресле и мрачно смотрел на овсянку.
В первую неделю моей работы у него он велел мне не называть его «сэром», потому что ему «двадцать, а не семьдесят и он не судья в отставке».
Я ответила, что смотрит он именно как судья.
Тогда он впервые рассмеялся.
Большинство людей обращались с ним так, будто инвалидное кресло проглотило его голос. Говорили над ним, вокруг него или медленно и осторожно, отчего у него сразу напрягалась челюсть.
Эдриан сидел в инвалидном кресле.
Я подвинула миску ближе.
— Ешь.
— На вкус как мокрый картон, Кирстен.
— Завтра добавлю мёд.
— Тогда завтра я возненавижу её с мёдом.
Уголок его губ дрогнул.
— Ты меня не жалеешь, правда?
— Милый, я тебе сочувствую и я здесь, чтобы помогать. Но жалость? На неё у меня нет времени.
— На вкус как мокрый картон.
Так и сложился наш ритм. Он язвил. Я отвечала тем же. А потом он постепенно позволил мне помогать.
Однажды днём, пока я чинила тормоз на его кресле, он вдруг спросил:
— Лиза училась в колледже?
— В муниципальном колледже. Ей там нравилось.
— Что она изучала?
— Всё подряд. Сначала сестринское дело, потом дизайн, психологию, а потом бухгалтерию, потому что цифры казались ей понятными. Она всё ещё выбирала.
Он почти улыбнулся.
— Лиза училась в колледже?
— Однажды она купила брелок в виде жёлтого дождевика и сказала, что он выглядит эмоционально поддерживающим. Она бы спорила с тобой до хрипоты, Эдриан.
Он выронил ложку.
Его лицо резко побледнело.
— Жёлтый дождевик?
Я посмотрела на него.
— Да.
— Он висел у неё на зеркале в машине?
Моя рука застыла на тормозе кресла.
— Эдриан, откуда ты это знаешь?
— Жёлтый дождевик?
Он развернул кресло к окну.
— Угадал.
— Нет, — сказала я. — Никто не угадывает брелок в виде жёлтого дождевика, висящий на зеркале машины.
Прежде чем он успел ответить, позвонили из больницы.
И вот так Эдриан получил возможность сохранить свою тайну ещё немного.
Я вышла в коридор.
Голос доктора Эванса звучал тихо и осторожно:
— Место Лизы в реабилитационной программе смогут держать только до завтрашнего утра.
Я закрыла глаза.
— Вы же сказали — до пятницы.
— Угадал.
