В первую субботу после смерти Терезы трава во дворе продолжала расти, веранда оставалась пустой, а из открытого окна больше не доносился привычный свист чайника. Затем её адвокат вложил мне в ладонь запечатанный конверт, и внутри него сдвинулось что-то маленькое и тяжёлое.
Я стоял на подъездной дорожке, сжимая красную рукоятку газонокосилки, когда меня внезапно пронзило тяжёлое осознание: двор Терезы больше не был моей заботой.
Мне больше некуда было толкать эту косилку.
Двор Терезы больше не был моей заботой.
По другую сторону узкой дорожки совершенно неподвижно висели качели на её веранде.
Ни цветастого фартука.
Ни старого синего чайника со сколом.
Ни голоса, который окликнул бы меня:
— Даже не думай начинать, пока не позавтракаешь!
Позади скрипнула сетчатая дверь.
Моя дочь Фанни вышла на крыльцо в фиолетовой пижаме. В свои восемь лет она уже научилась замечать моменты, когда со взрослыми нужно говорить особенно осторожно.
— Даже не думай начинать, пока не позавтракаешь!
— Папа, — тихо произнесла она, — ты опять забыл?
Я посмотрел на газон Терезы.
Трава поднялась совсем немного. Возле почтового ящика раскрылись несколько жёлтых одуванчиков. Клумбы дремали под утренним солнцем, словно хозяйка могла в любую минуту выйти из дома и извиниться за задержку.
— Иногда забываю, милая, — ответил я.
Клумбы дремали под утренним солнцем.
Фанни спустилась на одну ступеньку.
— Особенно по субботам?
Я кивнул.
Восемь лет назад Тереза переехала в соседний дом. Всё её имущество помещалось в трёх картонных коробках, одном зелёном чемодане и большой фотографии в рамке, которую она крепко прижимала к груди.
Ей тогда было семьдесят четыре года.
— Особенно по субботам?
Её муж Гарольд умер той весной.
Сначала я почти ничего о ней не знал. Только то, что она носила садовые перчатки, украшенные маленькими клубничками, сажала вдоль заднего забора подсолнухи и улыбалась каждому прохожему, а затем обязательно задавала ещё один вопрос, чтобы человек задержался возле неё подольше.
— Как поживают дети?
— Оливии понравились помидоры?
Её муж Гарольд умер той весной.
Лишь спустя некоторое время я понял, что Тереза намеренно растягивала разговоры, потому что в доме за её спиной больше не было человека, который ждал бы продолжения беседы.
Однажды субботним утром я услышал, как во дворе соседки кашляет и захлёбывается мотор.
Тереза толкала перед собой старую газонокосилку через траву, доходившую ей почти до щиколоток. Машина дёргалась через каждые несколько метров. Старушка навалилась на ручку всем телом.
Я перешёл через дорожку.
— Позвольте, я закончу, — предложил я.
Старушка навалилась на ручку всем телом.
Тереза выпрямилась и тыльной стороной перчатки вытерла лоб.
— Я вполне способна справиться самостоятельно, дорогой.
Газонокосилка заглохла прямо между нами.
Тереза тяжело вздохнула.
— По крайней мере, я способна понять, что выбрала для этого не самый удачный момент!
Я рассмеялся и взялся за ручку. Когда работа была закончена, Тереза вышла на улицу, держа в руке сложенные купюры.
— Я вполне способна справиться самостоятельно, дорогой.
Я покачал головой.
— Оставьте деньги себе.
— Ты работал почти целый час, Джастин.
— Я живу в десяти шагах отсюда, — ответил я, пожав плечами. — Мне не нужны ваши деньги.
Она некоторое время внимательно разглядывала меня, затем убрала купюры в карман фартука.
— Хорошо. Тогда разреши пожилой женщине отблагодарить тебя по-своему.
— Мне не нужны ваши деньги.
Так я оказался на её веранде со стаканом сладкого чая и таким огромным куском яблочного пирога, что им вполне можно было укреплять стены.
Мы проговорили почти два часа.
Тереза рассказала, что Гарольд всегда насвистывал, когда что-нибудь ремонтировал, даже если понятия не имел, что именно делает. Ещё она призналась, что все сорок шесть лет брака они спорили о том, следует ли добавлять корицу в кофе.
— Конечно, следует, — рассмеялась она.
Её смех вспугнул птицу, сидевшую на перилах.
Мы проговорили почти два часа.
Когда я наконец поднялся, собираясь идти домой, Тереза завернула остатки пирога в фольгу.
— В следующую субботу, — сказала она, — мне снова может понадобиться профессиональное мнение.
— По поводу газона?
— По поводу корицы!
На следующей неделе её трава почти не успела отрасти. Но я всё равно её скосил.
После этого был чай.
Затем пирог.
А потом истории.
Не обсуждая этого вслух, мы создали собственную традицию.
На следующей неделе её трава почти не успела отрасти.
Каждую субботу я перевозил газонокосилку через дорожку. Тереза открывала окна, ставила чайник и делала вид, будто не разрезала пирог ещё до моего прихода.
Куски всегда получались разного размера.
Я неизменно выбирал самый маленький.
Она обязательно отворачивалась, меняла наши тарелки местами, а потом изображала полное недоумение, когда я замечал подмену.
