Я знал. Полина всегда была упрямая. В детстве упадёт, разобьёт коленку, сожмёт губы — и ни слезинки. «Мне не больно, пап». А сама потом в ванной оттирает кровь с джинсов, чтобы мы с Ольгой не увидели.
— Почему? — спросил я. — Откуда в ней столько боли? Что мы не заметили?
Ольга не ответила. Она села рядом со мной на табурет и взяла меня за руку. Её ладонь была шершавой, натруженной, пахла хлебом и луком. Самая родная ладонь на свете. И я подумал: как же мы, такие взрослые, такие опытные, не сумели защитить? Мы учили её переходить дорогу, не садиться в чужие машины, надевать шапку зимой. А об этом — молчали. Или просто не знали, какими словами говорить.
Мы так просидели, наверное, около часа. Молча. Потом в комнате что-то зашуршало. Полина проснулась.
— Мам? Пап? Вы дома?
Голос был сонный, обычный, спокойный. И я вдруг понял, как давно не слышал её по-настоящему. Слышал звуки. Но не голос. Смотрел на неё. Но не видел.
Ольга крепко сжала мою руку и прошептала:
— Не сейчас. Не пугай её. Потом. Вместе.
Я кивнул. Мы вошли в комнату. Полина сидела на кровати и трясла головой, отгоняя сон. Медведь лежал рядом. Рукав снова был натянут до самых пальцев.
— Мам, ты чего с работы вернулась? — спросила Полина. — Рано же.
— Отпросилась, — сказала Ольга. — Мы с папой решили в парк съездить. Листья ещё не совсем опали. Погода хорошая.
Полина посмотрела на меня. Я стоял у двери и, наверное, был похож на столб. Она нахмурилась:
— Пап, а ты чего такой? Ты бледный.
— Всё нормально, — сказал я. Голос был хриплый. — Просто… плохо спал.
Она посмотрела ещё секунду, потом улыбнулась. Той самой улыбкой, которой улыбалась в детстве, когда приносила плохую оценку и надеялась, что я не замечу.
— Ладно, — сказала она. — Тогда пойдёмте завтракать.
Мы пошли на кухню. Она села, налила чай, взяла бутерброд. Я смотрел, как она подносит чашку к губам. Левая рука. Рукав спущен ровно настолько, чтобы ничего не было видно.
Я смотрел и думал: сколько там ещё? Под этой толстовкой, под свитером, под длинными рукавами. Сколько раз ей было настолько больно, что она делала это с собой? Где? Когда? Почему? Я не знал. Я — машинист, который за километр видит, что впереди на пути. А тут не увидел ничего.
Потом мы поехали в парк. Я за рулём, Ольга рядом, Полина сзади. Радио тихо играло, Полина смотрела в окно и иногда чему-то улыбалась. Обычная девочка. Девятнадцать лет. Первый курс. Вся жизнь впереди.
Я смотрел на неё в зеркало заднего вида. Она поймала мой взгляд и подмигнула.
— Пап, ты сегодня какой-то странный, — сказала она. — Давление, что ли?
— Давление, — ответил я. — Наверное.
В парке мы шли по аллее. Листья шуршали под ногами. Полина шла между нами и вдруг взяла нас обоих под руки, как в детстве. Ольга заплакала, но быстро отвернулась и сказала, что это ветер. Полина то ли не заметила, то ли сделала вид, что не заметила.
А я шёл и думал: как с ней говорить? С чего начать? Я не умею разговаривать о боли. Я умею вести поезд, менять колодки, находить поломку по звуку. Я учил её держать молоток, забивать гвозди, не бояться темноты и не плакать, если упала. Может, последнему вообще не надо было учить.
Вечером, когда Полина уснула, мы с Ольгой сидели на кухне. Чай давно остыл. Я смотрел на свои руки — грубые, в ссадинах, в старых шрамах. Тридцать лет работы. Каждая царапина имеет свою историю. Я знаю, откуда каждая.
— Я позвоню, — сказал я. — Найду специалиста. Не куда попало, а хорошего. Платного, значит платного. Неважно, сколько стоит.
— Я уже нашла, — сказала Ольга. — Месяц назад. Даже записала её. Но она не пошла. Сказала, что она не больная.
— Она не больная, — сказал я. И сам до конца не понял, что именно хотел этим сказать.
Мы замолчали.
— Я уволюсь, — сказал я. — Или отпуск возьму. Больничный. Что угодно.
— Ты с ума сошёл, — устало сказала Ольга. — Тридцать лет отработал. До пенсии год.
— Я не оставлю её сейчас. Не оставлю. Я её… — дальше слова не пошли. В горле встал ком.
Ольга придвинулась и обняла меня. За шею, за затылок. Так, как обнимала в молодости, когда мы только поженились и я боялся, что не справлюсь с жизнью.
— Мы справимся, — сказала она. — Мы же всегда справлялись.
Я кивнул. Я не знал как. Но понимал одно: больше я не имею права быть слепым. В моём доме не должны гореть красные сигналы, которые я не замечаю.
Утром я поднялся раньше всех. Сварил кофе. Достал из шкафа старый фотоальбом. Нашёл снимок, где Полине пять лет, она сидит у меня на плечах, а я держу её за ноги. Она смеётся, ветер растрепал ей волосы. Я положил эту фотографию на стол. Рядом — телефон, на котором всё ещё было открыто то утреннее фото.
Потом услышал шаги. Полина вышла на кухню, сонно щурясь, в своей длинной толстовке.
— Привет, пап. Ты чего так рано встал?
Я поднялся. Подошёл к ней. Обнял. Она на секунду напряглась, потом расслабилась и положила голову мне на грудь. Она была маленькой. Всегда маленькой для меня.
— Полина, — сказал я. — Я знаю.
