«Сфотографировал спящую дочь, отправил снимок жене, а через минуту она позвонила в слезах. Я увеличил фото — и сразу понял, что мы слишком долго ничего не видели».
Мне пятьдесят шесть лет. Почти вся жизнь — на железной дороге. Тридцать лет машинистом. Руки до сих пор сами помнят каждый рычаг, глаза — каждый поворот пути, каждый знак, каждый опасный участок. Я привык замечать то, что другие пропускают. Красный сигнал ещё до того, как он успеет вспыхнуть. Неровность на рельсе из кабины. Малейшую неисправность по звуку. Но у себя дома я оказался слепым.
С Ольгой мы вместе тридцать один год. Она работает поваром в школьной столовой. Невысокая, быстрая, всегда пахнет свежей выпечкой и немного корицей. Я влюбился в неё, когда мне было двадцать пять. Она тогда смеялась так, что жить хотелось. И, если честно, до сих пор хочется.
Наша дочь Полина — ребёнок поздний. Ольга родила её в тридцать восемь, врачи отговаривали, пугали, советовали подумать. А она только сказала: «Это мой ребёнок. Я уже её люблю». Сейчас Полине девятнадцать. Первый курс. Живёт в общежитии, домой приезжает на выходные. Мы с Ольгой эти субботы ждём как праздник.
В октябре Полина приехала на осенние каникулы. Десять дней дома. Ольга три дня готовила, холодильник был забит под завязку. Я взял несколько отгулов. Всё будто бы как обычно. Только сама Полина была другой.
Раньше от неё сразу становилось шумно: смех, музыка из комнаты, разговоры с подругами по видеосвязи. А теперь — тишина. Дверь закрыта. К обеду выходит, ест совсем немного, молчит, смотрит в тарелку. Ольга спросила: «Поль, у тебя всё нормально?» Она ответила: «Да, мам, просто устала». Устала. В девятнадцать лет.
Первым я заметил одежду. Свитера. Полина дома всегда ходила в футболках. А тут — всё с длинными рукавами. В тёплой квартире. То свитер, то кофта, даже спала в толстовке. Я подумал — мода такая. Ольга решила, что простыла.
На третий день я утром заглянул к ней, чтобы позвать завтракать. Она спала, свернувшись комочком, обняв себя руками, словно от кого-то закрывалась. Рядом лежал старый плюшевый медведь. Тот самый, которого я подарил ей на пятилетие. Она достала его из шкафа. В девятнадцать лет.
Я тогда улыбнулся. Сфотографировал её — хотел отправить Ольге на работу. Отправил и написал: «Спит как маленькая, с мишкой».
Через минуту Ольга позвонила. Она плакала. Я сначала даже слов разобрать не мог. Только обрывки: «Посмотри… рукав… на снимке… увеличь…»
Я увеличил.
Я увеличил.
Сначала ничего не понял. На фотографии Полина спала, подтянув колени к груди, лицом уткнувшись в медведя. Свет из окна падал на её руку, лежавшую поверх одеяла. Рукав серой толстовки немного сполз выше запястья.
И там, на внутренней стороне предплечья, я увидел полосы.
Сначала подумал — тень. Складки одеяла. Царапина. Что угодно, только не то, чем это было на самом деле.
Увеличил ещё.
Ровные. Почти параллельные. Семь линий. Одни свежие, с корочкой. Другие уже светлые, старые. Они тянулись от запястья выше, будто отметки на приборной панели. Только там я всегда понимаю, что каждая значит. А здесь — не понимал.
Телефон выскользнул из рук. Я стоял в коридоре и смотрел на закрытую дверь её комнаты. Тридцать лет я водил составы ночью, в снег, в ливень, через жёлтый сигнал на самой грани. Я знал, что делать при любой аварии. А тут не мог даже с места сдвинуться.
Ольга что-то говорила в трубку, почти кричала. Я поднял телефон.
— Я еду, — сказала она. — Сейчас буду. Не буди её. Дождись меня.
Я сел на табурет в коридоре. Рядом на вешалке висела Полинина школьная форма. Она сама просила не выбрасывать. «Пусть будет на память, пап». Я смотрел на эту маленькую курточку и вспоминал, как вёл её в первый класс. Она держалась за мою руку, ладошка была сухая и горячая. Тогда я думал: главное — не отпустить. А я отпустил. И даже не заметил когда.
Ольга примчалась через двадцать минут. На такси. Я услышал, как она бежит по лестнице. Влетела в квартиру, даже обувь не сняла, и сразу к Полине. Я остался в коридоре.
Слышал, как она тихо вошла. Как присела на край кровати. Как заплакала беззвучно, чтобы не разбудить. Потом вышла, прикрыла дверь и прислонилась к косяку.
— Ты видел? — спросила она.
Я кивнул.
— Когда? — спросил я. — Давно это?
Ольга молчала. Потом сказала:
— Я нашла у неё в комнате в общежитии. Два месяца назад. Когда приезжала помочь с вещами. Она умоляла не говорить тебе. Сказала: папа не поймёт, папа будет переживать, папа на работе отвлечётся.
— И ты молчала? — вышло грубее, чем я хотел.
— А что мне было делать? — Ольга подняла на меня глаза. Красные, опухшие. — Я пыталась говорить. Она закрывается. Говорит, что так ей становится легче, когда внутри больно. Я сказала — пойдём к врачу. Она сказала — не хочу. Я сказала — скажем папе. Она заплакала и сказала: если скажешь, я уйду. Совсем. Ты же знаешь её. Она такими словами не бросается.
