Я случайно услышала, как мой муж говорил по телефону: «Ей осталось недолго». После этого я больше не стала пить таблетки, которые он мне давал.
Дверь в его кабинет оказалась приоткрыта. Совсем чуть-чуть, буквально на тонкую щель, но этого хватило, чтобы я расслышала его голос. Обычно мягкий, тёплый, обволакивающий, словно плед в холодный вечер, теперь он звучал сухо, ровно и почти делово.
— Да, всё идёт по плану. Врачи говорят, ей осталось недолго.
Я замерла прямо посреди коридора, сжимая в одной руке стакан воды. В другой лежали две капсулы, которые Серафим Аркадьевич, мой муж, приносил мне утром и вечером. «Твои витамины, дорогая. Для сил. Чтобы ты быстрее восстановилась».
За полгода нашей семейной жизни я успела привыкнуть к этой его «заботе». Привыкла к постоянной слабости, к тяжёлому туману в голове, к тому, что большой мир постепенно сузился до стен нашей московской квартиры. Я почти поверила, что действительно серьёзно и безнадёжно больна.
Но в той фразе, которую он произнёс в телефон, не было ни капли тревоги. Ни жалости. Ни боли. Только холодный, стальной расчёт.
Я медленно, будто на ватных ногах, вернулась в спальню. Руки мелко дрожали. Подойдя к окну, я распахнула створку и, не разжимая ладонь до последнего, выбросила капсулы в густую сирень под окном. Больше ни одной его таблетки я не проглочу.
Утром он вошёл в спальню с подносом. Всё та же улыбка. Тот же внимательный, заботливый взгляд. Только теперь я видела перед собой не мужа, а маску, за которой прятался хищник.
— Доброе утро, моя спящая красавица. Пора принимать лекарства.
Я сглотнула вязкую слюну.
— Я уже выпила, — солгала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нашла на тумбочке и запила водой. Рано проснулась.
Он нахмурился. Всего на мгновение. Потом быстро осмотрел тумбочку, стакан, моё лицо.
— Молодец. Заботишься о себе. Это хороший признак.
Весь день я продолжала изображать привычную вялость и безразличие. Но это давалось всё тяжелее. Тело, оставшееся без очередной дозы яда, будто начинало бунтовать.
Меня знобило, голова кружилась, а вместо мутного тумана в сознании вспыхивали резкие, почти болезненные проблески ясности. Я словно переживала ломку, как человек, которого резко лишили привычного наркотика.
На следующий день я снова «приняла» таблетки до его прихода и снова выбросила их в сирень. Серафим Аркадьевич явно был этим недоволен.
— Верочка, давай договоримся: ты будешь ждать меня. Такие препараты важно принимать строго в одно и то же время.
Он стал наблюдать за мной внимательнее. Чаще заглядывал в спальню, подолгу сидел у кровати и пристально смотрел мне в глаза, будто пытался вычитать там мои мысли.
— Ты сегодня какая-то бледная. И руки ледяные. Может, стоит увеличить дозу?
— Не надо, — прошептала я. — Мне немного лучше.
Это была опасная игра. Игра на выживание.
Ночи превратились в настоящую пытку. Я лежала без сна, притворяясь спящей, и слушала, как он ворочается рядом. Каждый его вздох отдавался в моём сердце ледяным ударом. Однажды ночью он поднялся и вышел из комнаты.
Я дождалась, пока скрипнет дверь его кабинета, и тихо, держась рукой за стену, чтобы не упасть от головокружения, пошла следом.
Он снова говорил по телефону. На этот раз тише, почти шёпотом.
— Она что-то подозревает. От еды отказывается, говорит, аппетита нет. Стала слишком ясной. Взгляд другой.
Я прижалась к стене. Сердце билось так громко, что мне казалось, он вот-вот услышит этот стук.
— Нужно ускоряться. Я уже договорился с нотариусом. Степан Олегович — человек понятливый. Я объяснил ему, что ты, как врач, советовал оформить доверенность, пока она ещё способна что-то соображать. Нужна только её подпись — и всё. Состояние Инны Павловны перейдёт ко мне.
Инна Павловна. Моя мать. Она умерла год назад и оставила мне всё. Наследство, которое мой муж уже мысленно присвоил себе.
Я успела вернуться в кровать буквально за несколько секунд до того, как он вошёл. Он наклонился надо мной, и я почувствовала резкий химический запах, исходивший от его пальцев. Запах моих «витаминов».
Утром я нашла в себе силы дойти до старой гардеробной. Там, в глубине шкафа, хранилась моя коллекция винтажных флаконов духов. Единственная моя настоящая страсть до появления Серафима.
Я взяла тяжёлый хрустальный флакон. Аромат прежней жизни пробивался наружу даже сквозь плотно закрытую пробку.
— Что ты здесь делаешь? — его голос за спиной заставил меня вздрогнуть. — Тебе нельзя вставать.
Я медленно повернулась.
— Хотела вспомнить, чем я пахла раньше. До того, как стала пахнуть только больницей и лекарствами.
Он скривился.
— Глупости. Пылесборники. Кстати, я нашёл хорошего антиквара. Он даст приличную цену за всё это стекло. Сейчас нам очень нужны деньги на твоё лечение.
Он коснулся флакона в моей руке. И в этот момент я окончательно поняла: ему были нужны не только мои деньги. Он хотел стереть меня целиком — моё прошлое, мои привычки, мою личность.
Я опустила глаза, пряча вспышку ненависти. Потом медленно кивнула.
— Хорошо. Продавай, если нужно.
Его пальцы расслабились. Такой покорности он явно не ожидал.
— Вот и умница. Я же забочусь о тебе.
Но теперь я уже знала, как буду действовать. Его уверенность в моей слабости станет для него ловушкой.
Через два дня пришёл нотариус. Немолодой, лысоватый мужчина с портфелем, от которого пахло нафталином и законом. Его звали Степан Олегович.
Серафим суетился вокруг меня почти ласково.
— Верочка совсем ослабла, Степан Олегович. Но важность момента она понимает. Это всего лишь доверенность на управление делами, пока она болеет.
Нотариус откашлялся и протянул мне бумаги. Я взяла ручку. Рука, ещё недавно действительно слабая, теперь была куда крепче. Но я заставила её дрожать.
Я склонилась над документом и вывела первую букву своей фамилии. А потом будто случайно дёрнула рукой сильнее, словно от судороги. Жирная чернильная клякса расползлась как раз в нужном месте.
— Ой, простите, — пробормотала я. — Рука совсем не слушается.
Лицо Серафима мгновенно окаменело.
— Ничего страшного, — выдавил он. — Мы можем перепечатать.
Степан Олегович недовольно поджал губы.
— У меня следующая встреча. И всё же, в таком состоянии вы уверены, что ваша супруга полностью осознаёт свои действия?
Это был первый удар по его тщательно выстроенному плану.
— Конечно, осознаёт! — слишком громко выкрикнул Серафим. — Это обычная мышечная слабость.
Я смотрела на него исподлобья, дрожащей рукой поправляя волосы.
— Мне так плохо, — прошептала я. — Голова кружится. Скажите, Степан Олегович, если я подпишу, вы останетесь до конца? Мне страшно одной.
Нотариус посмотрел на меня внимательнее. Потом перевёл взгляд на Серафима, который впервые за всё время выглядел растерянным.
— Подожду. Разумеется, подожду.
Я кивнула, будто успокоилась.
А про себя впервые за долгое время почти улыбнулась.
Ещё немного — и яркий свет рассвета, которого он так боится, ворвётся в эту пропитанную ложью квартиру.
