Сожитель заявил, что я должна вставать в пять утра ради его рубашек. Я показала ему на гладильную доску — и спокойно легла спать
— Лар, борщ — это вообще не еда. Где нормальный ужин?
Вадим стоял возле плиты и ковырял ложкой содержимое кастрюли. Я возилась с этим борщом почти три часа. Свёклу запекала отдельно, мясо долго томила, всё делала, как учила бабушка. А он смотрел так, будто я налила туда мутной воды из-под крана.
— Это нормальная еда, — ответила я. — Свекольник по бабушкиному рецепту.
— У моей матери борщ — это борщ. С мясом. А у тебя какая-то вода с овощами.
Я промолчала. Я вообще уже четыре года в основном молчу. С того самого дня, как мы окончательно съехались в моей квартире.
Вадим сел за стол. Налил себе сам, потому что я уже стояла у раковины и домывала посуду. Откусил кусок хлеба. Скривился.
— И хлеб чёрствый.
— Я купила его утром.
— Значит, купила плохой.
Я посмотрела на свои руки. Они уже давно не дрожали — перестали где-то через пару лет такой жизни. Просто были красные от горячей воды. Я закрыла кран и повернулась к нему.
— Вадим, я с восьми утра была на работе. Потом заехала в магазин. Потом готовила. Три часа у плиты — это не вода. Я три часа варила ужин.
— А я, по-твоему, не работаю?
Он работает мастером в цеху. Зарплата — сорок пять тысяч. Из них пять тысяч он отдаёт на нашу коммуналку. Всё остальное у него «на себя»: машина, рыбалка, пиво по пятницам. Я это прекрасно знаю, потому что основные расходы всегда на мне. Квартиру снимаю я — тридцать восемь тысяч в месяц. Электричество, интернет, продукты — тоже я.
— Работаешь, — сказала я. — Я с этим не спорю.
— Тогда и есть я должен нормально.
Он отодвинул тарелку. Потом повернулся к телевизору и включил футбол. Борщ остался стоять почти нетронутым, с тонкой плёнкой жира сверху.
Я смотрела на него и вспоминала. Ведь когда-то мне нравилось, как он ел. С аппетитом. Как хвалил. Как говорил: «Лариса, ты у меня лучшая хозяйка». Это было года три назад. А потом начались только «не так», «не то», «у мамы вкуснее».
А его мама, Тамара Петровна, между прочим, варит борщ из пакетика «Магги». Я сама видела, когда мы ездили к ней в августе.
— Знаешь что, — сказала я и сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. — Завтра ужин готовишь сам. Я устала.
Он повернулся ко мне.
— Чего?
— Завтра. Готовишь. Сам.
— Я тебе что, повар?
— А я тебе кто — повариха?
Он смотрел на меня секунд пять. Потом усмехнулся.
— Ну-ну. Посмотрим.
Я ушла в спальню. Легла прямо в халате на покрывало. Сердце билось быстро — не от страха, а скорее от неожиданности. Впервые за всё время я сказала ему «нет» из-за еды.
В телевизоре орал комментатор. На кухне хлопнула дверца холодильника — Вадим искал пиво.
Я закрыла глаза. И уснула с мыслью о тарелке нетронутого борща.
Утром я встала в семь — к девяти мне надо было быть на работе. Вадим уже сидел на кухне. На столе лежал пакет от магазинных пельменей и вилка. Сразу стало ясно: разговор будет коротким.
— Завтрак где? — спросил он.
— Там же, где и ужин. На плите. Если ты его приготовил.
Он молча допил кофе и вышел, громко хлопнув дверью. Даже не попрощался.
А я налила себе чай и впервые за долгое время спокойно села за стол одна. В тишине. Без претензий. Без фраз про «воду вместо борща».
Это была маленькая победа. Я понимала, что она ещё мне аукнется.
И аукнулась — через два дня.
В субботу приехала Тамара Петровна. Без предупреждения, как всегда. Она никогда не звонила заранее: «Звонят чужие, а я мать».
Я открыла дверь и сразу поняла, что она приехала не просто так. У неё было особенное выражение лица — губы поджаты, глаза прищурены. Такое лицо появлялось у неё каждый раз, когда она собиралась «разбираться».
— Здравствуйте, Тамара Петровна.
— Здравствуй, Ларисочка. Чай ставь.
Я поставила чайник. Она прошла в комнату так, будто это её квартира. Разулась в коридоре и, даже не посмотрев, носком отодвинула мои тапочки. Села на диван. Огляделась.
— Пыльно стало.
Я промолчала. Вчера она по телефону жаловалась мне на головную боль, а я её ещё жалела. Сегодня она приехала обсуждать пыль.
Вадим сидел в кресле и листал телефон. На мать не смотрел.
— Лариса, — сказала Тамара Петровна, сделав глоток чая. — Ты пойми меня правильно. Я в вашу жизнь не лезу. Но Вадик мой жалуется.
— На что?
— На всё. Что ты нормально не готовишь. Что по вечерам с ним не разговариваешь, всё в телефоне сидишь. Что дома беспорядок.
Я посмотрела на Вадима. Он продолжал листать телефон.
— Тамара Петровна, я работаю с восьми до семи. Готовлю каждый день. Дома сейчас чисто, я вчера полы мыла.
— Ты понимаешь, — продолжила она, будто не услышала меня, — мужчине нужен дом. Семья. А ты живёшь у нас так, будто сама по себе.
Вот тут внутри у меня что-то щёлкнуло. Я ещё удержалась, не сорвалась, но внутри уже стало холодно. Четыре года я слышала это: «у нас», «в нашей семье», «к нам пришла».
— Тамара Петровна, — сказала я. — А кто такие «мы»?
