Муж два года откладывал со мной двести тысяч рублей на поездку к морю, а потом отдал всю сумму свекрови до последней купюры. Я не выдержала и решила: полечу без него.
Я как раз заклеивала конверт, когда муж вошёл в комнату.
Обычный белый конверт из плотной бумаги. Я специально купила его в канцелярском магазине, а не взяла первый попавшийся почтовый — хотелось, чтобы всё выглядело красиво, почти торжественно. Синим фломастером, тем самым, которым Егорка обычно разрисовывал свои альбомы, я крупно написала одно слово: «МОРЕ». Ниже поставила дату — через три недели мы должны были открыть этот конверт.
Внутри лежали двести тысяч рублей.
Два года. Двадцать четыре месяца. Я берегла каждую копейку. Не покупала себе новые сапоги, хотя старые уже давно пропускали воду по швам. Отказалась от кофе на вынос, дома заваривала самый обычный растворимый и брала с собой в термосе. Выходила на подработки в выходные, когда Егорка оставался у моей мамы. Я не просто собирала деньги — я растила эту мечту внутри себя, как второго ребёнка. Уже представляла запах крема от солнца и шум волн где-нибудь в Сочи или Анапе.
Нашему Егорке только исполнилось четыре. Он уже выучил наизусть все фотографии из моего телефона. Белый песок. Пальмы. Огромный аквапарк с яркими горками. Он тыкал пальцем в экран и спрашивал: «Мам, мы точно туда поедем?» И каждый раз я отвечала: «Конечно, зайчик. Совсем немного осталось».
— Мамка опять звонила, — Антон остановился в дверях и почему-то не проходил дальше.
Так он вел себя всегда, когда речь заходила о деньгах. Начинал сутулиться, словно становился меньше ростом, прятал взгляд в пол. Я прекрасно знала это выражение лица. Сейчас он должен был сказать что-то, от чего мне точно станет неприятно.
— Давление у неё опять прыгает, — продолжал муж, переминаясь с ноги на ногу. — Эти лекарства, импортные, снова подорожали. Прям беда какая-то. Надо бы помочь, Марин.
Я медленно подняла глаза от конверта и посмотрела на него. Пять лет брака. Шестьдесят месяцев. За это время я могла бы написать целое пособие о жизни рядом с «маменькиным сынком». Сначала я действительно жалела свекровь. Искренне, до слёз. Возила ей домашние котлеты в контейнерах, покупала фрукты, витамины подороже. Думала: ну пожилой человек, здоровье слабое, надо поддержать.
А потом начала кое-что замечать.
Наша помощь почему-то регулярно превращалась то в новую дорогую тюль на три окна, то в свежую химическую завивку «мокрый шёлк», которую она обновляла каждые пару месяцев, то в странно частые встречи с подружками в кафе, где они пили зелёный чай с пирожными и обсуждали, какая нынче молодёжь неблагодарная.
— Сколько? — спросила я спокойно.
Внутри уже поднялся неприятный холодный ком, но снаружи я старалась держаться ровно. Пальцы всё ещё разглаживали край конверта.
— Десять тысяч, — выдохнул Антон и наконец посмотрел на меня. — Там какой-то платный курс уколов. Витамины для сердца. Я уже перевёл с карты. Ты только не начинай, ладно?
Я не начала.
Я вообще ничего не сказала.
Просто посмотрела на белый конверт с надписью «МОРЕ» и ясно представила, как одна десятитысячная купюра тихо выскальзывает из общей пачки и уплывает куда-то в сторону квартиры свекрови — туда, где новая тюль, свежая завивка и вечные жалобы на здоровье.
— Ладно, — сказала я тихо. — Матери надо помогать.
Антон с облегчением выдохнул, подошёл, поцеловал меня в макушку и ушёл на кухню включать чайник. А я осталась сидеть на месте и смотреть в стену. Тогда я ещё не понимала, что это была только первая проверка.
Прошло три недели. Март уступил место апрелю, за окном потекла капель, и день вылета становился всё ближе. Настоящий скандал вспыхнул в субботу утром, когда я показывала Егору видео с аквапарком.
— Смотри, зайка, вот эта горка синяя, видишь? А там бассейн с волнами, — сын прилип к экрану, смеялся и тыкал пальчиком.
Краем глаза я заметила, что Антон совсем не смотрит в телефон. Он сидел на диване, кусал губу и нервно мял край пледа. Этот взгляд я уже знала слишком хорошо.
— Марин, — начал он глухо, будто через силу. — Тут такое дело. Маме холодильник нужен.
У меня мгновенно пересохло во рту.
— Какой ещё холодильник, Антон? — медленно спросила я, убирая телефон в сторону. — У нас билеты ещё не оплачены до конца. Сорок тысяч надо доплатить. Ты помнишь?
— Ну у неё старый «Саратов» потёк. Прям лужи на кухне. Продукты портятся. Она нервничает, а ей с сердцем нельзя. Я сказал, что помогу.
— Что значит «сказал»? Ты решил это без меня?
Он замялся. Покраснел. Отвёл взгляд.
— Марин, ну это же моя мать. Я не мог отказать. Возьмём ей что-нибудь недорогое. Тысяч за тридцать пять. Ну почему ты так смотришь?
Тридцать пять тысяч. Почти вся моя месячная зарплата кассира в круглосуточном магазине. Деньги, которые я мысленно уже отложила на экскурсии, фрукты и маленькие радости для Егора на море. Полгода моих отказов от новых колготок, булочек, лишней шоколадки и всего, что могло бы порадовать меня саму.
