Однажды сестра сказала:
— Может, ты в общежитие переберёшься? Ты же одна. А нам тесно.
Я посмотрела на свой домик. Точнее, уже не совсем свой. На занавески, которые сама вешала. На подоконник, где стояли мои духи. Сестра сдвинула их в угол и поставила рядом банку с кашей.
— Ладно, — сказала я. — Перееду.
Я забрала духи и ушла в общежитие.
Общежитие — это отдельная вселенная. Комната на двоих, соседка Галка из Рязани, туалет в конце коридора, душ по расписанию, общая кухня — пять конфорок на тридцать человек. Тараканы, которых не брала никакая отрава. Запах чужой еды, чужого белья, чужих судеб.
Но я привыкла. Люди ко всему привыкают — к тому времени я уже это поняла.
Пять лет в общежитии. С девятнадцати до двадцати четырёх. Я работала на фабрике, потом перешла на завод — там платили больше. Потом нашла подработку: вечерами мыла полы в школе. По выходным торговала на рынке семечками и вязаными носками, которые научилась вязать у тёти Вали.
Все шишки набивала сама. Денег у чужих не просила. Маме не жаловалась. Мы созванивались редко, коротко и сухо.
— Как дела?
— Нормально.
— Ну и хорошо.
Её обида то ли прошла, то ли спряталась. Я не знала. Моя — тоже то ли растворилась, то ли просто стала привычной.
О духах мы больше никогда не говорили.
В двадцать шесть я встретила Серёжу. Он работал водителем на том же заводе. Невысокий, немногословный, с большими руками и привычкой чинить всё, что ломается. Он чинил — я кормила. Простая, честная арифметика.
Свадьба у нас была скромная. Расписались в ЗАГСе, потом посидели дома с друзьями. Мама приехала. Привезла банку вишнёвого варенья из своего сада. Обняла меня коротко, неловко — так обнимают люди, которые не умеют обниматься. И прошептала мне на ухо:
— Ну вот. Устроилась.
Я тогда подумала: наверное, это её «прости». Или «я горжусь». Или просто «люблю». Мама не умела произносить такие слова. Как и я. Мы вообще с ней похожи: обе упрямые, обе гордые, обе не умеем просить и не умеем вслух прощать. Мы прощаем молча.
С Серёжей мы живём уже тридцать лет. Он ни разу не попрекнул меня деньгами. Ни разу не сказал: «Отдай зарплату». Когда я покупаю себе что-нибудь — платье, крем, духи, — он только улыбается и говорит:
— Красивая.
Иногда мне кажется, он специально это говорит, потому что знает мою историю. Я рассказала ему её однажды, давно. Он выслушал, помолчал и сказал:
— Дура ты была, конечно.
А потом добавил:
— Но смелая.
Духи я покупаю до сих пор. Каждый год на день рождения — один флакон. Хорошие, дорогие, в красивой коробке. Ставлю на полку в ванной. Их там уже двенадцать — стоят ровным рядом, как маленькое войско.
Серёжа смеётся:
— Ты же ими почти не пользуешься.
И правда — почти не пользуюсь. Некоторые даже не открывала.
Потому что мне нужны не сами духи.
Мне нужно знать, что я могу их купить.
Что это моё право.
Что никто не протянет руку и не скажет: «Давай».
Что я — взрослая женщина, которая может потратить заработанные деньги на красивую, бесполезную, ненужную вещь.
Просто потому, что ей так хочется.
