Рома уходил с таким видом, будто не из квартиры выскакивает после ссоры, а совершает великий драматический выход, достойный отдельного акта. Так обычно удаляются только обиженные коты, которых выгнали с кухни за попытку стащить колбасу: с оскорблённым достоинством, независимым взглядом и воображаемым хвостом трубой. Он с размаху захлопнул входную дверь, и в притихшей прихожей ещё долго звенели его слова, брошенные напоследок с пафосом человека, уверенного в своей незаменимости:
— Ещё поскучаешь без меня! Тогда поймёшь, кого потеряла!
Я осталась стоять посреди коридора с половником в руке, напоминая памятник женскому терпению, только вместо факела у меня было орудие кухонного труда. Поскучать? О, Рома, ты даже представить себе не можешь, как именно я собираюсь по тебе «скучать». С бокалом хорошего красного, в спокойной тишине, где не гремит телевизор и никто каждые пятнадцать минут не орёт из комнаты: «Ир, а где мои носки?»
Повод для нашей семейной трагикомедии был стар как мир и настолько банален, что даже обидно. Роману внезапно захотелось свободы. В его представлении свобода выглядела очень просто: мужчина имеет священное право проводить выходные с приятелями, обсуждая мировую политику, воблу и прочие судьбоносные темы, а жена — существо домашнее, наделённое функциями уборки, стирки, готовки и бесконечного обслуживания, — обязана в это время создавать комфорт, гладить простыни и лепить пельмени с выражением счастья на лице.
Началось всё в пятницу вечером. Рома, раскинувшись на диване в позе морской звезды, выброшенной на берег тяжёлой семейной жизни, лениво сообщил:
— Ирка, на следующей неделе у Пашки день рождения. Мы с пацанами едем на дачу. С ночёвкой. А ты дома пока порядок наведи, окна вымой, а то смотреть страшно. И ещё мясо заранее купи, котлет мне наверти — я с собой возьму, ребят угощу.
Я медленно опустила книгу и посмотрела на него так, будто только что услышала особенно дерзкое предложение.
— Ром, — сказала я спокойно, но в голосе уже звенел металл, закалённый семейным стажем. — Мы вообще-то собирались ехать в строительный магазин и выбирать плитку. Ты сам полгода стонешь, что в ванной кафель отваливается. Уже забыл?
Рома закатил глаза с таким вдохновением, что я почти испугалась: ещё немного — и он увидит внутреннее устройство собственной головы.
— Ты меня душишь! — трагически взвыл он, вскакивая с дивана. — Я мужик или кто? У меня должно быть личное пространство! Я в этом быту просто задыхаюсь!
— Ты задыхаешься не от быта, а от собственной лени, — спокойно парировала я, вложив закладку между страниц. — И плитку, видимо, тоже буду класть я? Или, может, она сама приклеится от силы твоего мужского обаяния?
Рома шумно вдохнул, явно собираясь произнести речь уровня римского сенатора, но вместо этого выдал что-то невнятное про «бабские заморочки» и «неблагодарность».
— Всё! Хватит с меня! — рявкнул он. — Я уезжаю к маме! Там меня ценят! Там меня любят! А ты сиди здесь и думай над своим поведением!
После этого он заметался по квартире, собирая вещи с видом глубоко оскорблённого страдальца. Сборы выглядели настолько нелепо, что я еле сдерживала смех: в спортивную сумку улетели одинокий носок, приставка, банка любимого кофе и почему-то моя расчёска, которую он в спешке прихватил вместо своей.
— Смотри, не надорвись на маминых пирожках, — усмехнулась я. — Диана Юрьевна, между прочим, женщина строгая.
— Мама — святая! — почти с пафосом воскликнул Рома, натягивая кроссовки без ложки и сминая пятки. — Не то что некоторые.
И ушёл.
В квартире тут же наступила благословенная тишина. Такая правильная, мягкая, почти лечебная. Я налила себе вина, включила сериал, который Рома всегда называл «сахарной соплёй», и заказала пиццу с ананасами — именно ту, от одного вида которой его начинало внутренне корёжить. Вечер обещал быть восхитительным.
А Роман в это время ехал к матери, уже рисуя в голове идеальную картину собственного прибытия. В его фантазии Диана Юрьевна должна была чуть ли не с порога броситься его жалеть, усадить за стол, накормить, погладить по макушке и обязательно проклясть неблагодарную невестку, которая не сумела оценить такое сокровище. Но реальность, как это часто бывает, приготовила ему совсем другой сценарий — с элементами бытового хоррора.
Диана Юрьевна, женщина внушительная, властная и не признающая сантиментов, открыла ему дверь в бигуди и с тонометром в руке.
— Явился? — вместо приветствия буркнула она, впуская сына в квартиру, где пахло корвалолом, лекарствами и чем-то безнадёжно старым. — А я думаю, кто названивает. У меня давление сто восемьдесят, а он наяривает. Чего пришёл? С Иркой сцепился?
— Мам, я… пожить… ненадолго, — пробормотал Рома, чувствуя, как его образ гордого изгнанника стремительно сдувается до размеров мокрой вороны. — Она меня не понимает.
— Тебя вообще никто не понимает, — тяжело вздохнула мать. — Разувайся и не топчись. И мусор сразу вынеси, а то мне наклоняться нельзя — сосуды.
Рома моргнул, не сразу поверив в услышанное.
— Мам, я вообще-то только пришёл… Я устал, у меня стресс…
Диана Юрьевна посмотрела на него поверх очков с точностью опытного снайпера.
— Стресс у него. Стресс — это когда пенсию задерживают. А у тебя дурь в голове. Ведро в коридоре. И потом за хлебом сбегаешь. За Бородинским.
Уже в первые два дня Рома понял, что его представление о материнской нежности сильно расходится с реальностью. «Святая женщина» в домашних условиях оказалась деспотом такого масштаба, что любой средневековый феодал в её присутствии показался бы добряком.
В семь утра его будили не запахом блинов, а грохотом кастрюль и командой:
— Роман! Подъём! Гардину надо поправить, она уже три года криво висит!
Днём, стоило ему только прилечь с телефоном, как в руки тут же всовывалась тряпка:
— Люстру протри! У меня голова кружится на стремянку лазить!
Вечером он надеялся утешиться приставкой, которую гордо увёз с собой, но быстро выяснилось, что мамин телевизор нужного разъёма не имеет, а сама Диана Юрьевна прочно оккупировала экран ток-шоу про ДНК и семейные разоблачения.
На третий день он робко попробовал возразить:
— Мам, можно переключить? Там футбол…
Диана Юрьевна медленно повернулась к нему всем корпусом, как тяжёлый боевой корабль.
— Футбол? У матери давление скачет, криз на подходе, а ему футбол нужен? Эгоист! Весь в отца! Тот тоже только о себе думал, пока не помер назло мне!
— Мам, папа вообще-то от инфаркта умер…
— От вредности он умер! — отрезала она. — Иди лучше ноги мне мазью разотри, ломит так, что спасу нет.
Рома с тоской вспомнил нашу квартиру. Вспомнил, как я молча ставила перед ним ужин. Как он мог до трёх ночи гонять свои танчики, и никто не заставлял его натирать кому-то спину или ноги мазью, пахнущей скипидаром и отчаянием.
На четвёртый день он всё-таки попытался взбунтоваться.
— Мама, я взрослый человек! Я хочу отдыхать!
Диана Юрьевна с театральным страданием схватилась за сердце.
— Отдыхать? От чего именно? От безделья? Жена тебя не просто так выгнала, потому что ты лодырь! И я тебя выставлю, если будешь тут строить из себя барина! Мне помощник нужен, а не нахлебник с гонором! Посмотри на себя — пузо отрастил, лицо лоснится, как масленый блин. Кому ты нужен, кроме матери? Да и матери, если честно, ты такой уже поперёк горла.
Это был удар точно в самолюбие. В тот момент Рома окончательно осознал, что его хвалёный безопасный тыл на деле оказался настоящим минным полем.
А я в это время прекрасно жила и без него. Выяснилось, что без мужа квартира каким-то чудом пачкается в три раза меньше, а еда в холодильнике перестаёт исчезать с мистической скоростью.
Позвонила моя мама, Валентина Михайловна.
— Ну что, дочка, вернулся твой герой?
— Нет, мам. Пока наслаждается материнской заботой.
— Ох, чует моё сердце, Диана ему там сейчас устроит настоящий курс молодого бойца, — расхохоталась мама. — Слушай, Ира, а давай кое-что провернём. У меня идея есть. Ты же всё равно в отпуск через неделю собиралась?
— Ну да…
— Так перебирайся ко мне раньше. А квартиру… В общем, слушай внимательно.
Мамин план был настолько простым, изящным и коварным, что я сразу поняла: это будет красиво.
Рома сломался на пятый день. Последней каплей стало требование матери перебрать три мешка старой гречки, потому что «там вроде бы какие-то жучки пошли». В этот момент его словно осенило: Ира — не тиран. Ира — это почти ангел-хранитель, который долгие годы защищал его от суровой, беспощадной бытовой действительности в лице Дианы Юрьевны.
Он быстро собрал сумку — к прежнему набору вещей теперь добавилась ещё и баночка мази от радикулита, которую мать насильно сунула ему с собой, — и вызвал такси. В голове уже играла торжественная музыка примирения. Он наверняка видел сцену своего великого возвращения так: входит он домой, а я бросаюсь к нему со слезами счастья, благодарю судьбу и вообще немедленно прощаю все грехи.
Он открыл дверь своим ключом, заранее предвкушая запах горячего борща.
Но в квартире было темно и странно тихо.
Он прошёл в комнату — пусто. Заглянул на кухню — тоже пусто.
На столе не стоял ужин. На вешалке не было моей куртки. В ванной исчезли все мои баночки, тюбики и даже то самое зеркало с подсветкой, которое его так раздражало.
А потом он обнаружил самое страшное.
Не было кофемашины.
Моей дорогой, любимой кофемашины, купленной на мою премию.
Рома тут же набрал мой номер. Гудки тянулись мучительно долго — словно сам телефон сомневался, стоит ли вообще соединять меня с человеком, находящимся в столь запущенном умственном состоянии.
— Алло? — ответила я бодро. Где-то на заднем плане действительно играла музыка.
— Ира? Ты где? Я дома! — возмущённо выпалил он. — Я вернулся, а тебя нет! Есть вообще нечего! И… где кофемашина?!
— Ой, Ромочка, — почти пропела я. — А я просто решила воспользоваться твоим советом.
— Каким ещё советом? — оторопел он.
— Ну как же. Ты же сам сказал: «Поскучай без меня». Вот я и подумала, что скучать в одиночестве в четырёх стенах — занятие малоэффективное. Поэтому я уехала к маме. На неопределённое время.
— К какой ещё маме? Зачем?! — у него явно начал подёргиваться глаз. — Возвращайся сейчас же! Я вообще-то голодный!
— Рома, ты же у нас свободный орёл, — сладко напомнила я. — Орлы не клянчат зерно. Они сами добывают себе пропитание. Так что вперёд, на охоту. В холодильнике, кажется, оставалась половина луковицы и кетчуп.
— Ты издеваешься?! — почти сорвался он на визг. — Я не могу здесь один! Я даже стиральную машину не умею толком включать! И машины нет, чтобы до магазина доехать!
— Ах да, машина, — протянула я. — Моя машина, Рома. Я её, естественно, забрала. Она мне сейчас нужнее. Мы с мамой едем отдыхать в санаторий.
— В какой ещё санаторий?! А я?!
— А ты — взрослый, независимый мужчина, который так отчаянно требовал личного пространства. Вот и наслаждайся. Вся квартира теперь в твоём распоряжении. Никто не пилит, никуда не тащит, не заставляет ехать за плиткой. Идеальная свобода.
— Ира, это подлость! — заорал он. — Если ты немедленно не вернёшься, я… я…
— Что ты? — рассмеялась я. — Опять уедешь к маме? Кстати, Диана Юрьевна звонила мне примерно полчаса назад. Очень возмущалась, что ты сбежал, не домыв окна. Сказала, что может заехать к тебе проверить, как ты тут устроился, и заодно привезёт те самые мешки с гречкой. Так что жди, милый.
Рома тут же представил эту картину: звонок в дверь, мама на пороге, пустой холодильник, слой пыли, который я специально не вытерла перед отъездом, и он сам — растерянный, голодный и беспомощный.
— Ира… — его голос моментально сдулся и превратился в жалобный писк. — Ирочка… Ну пожалуйста. Ну хочешь, я сам плитку выберу? Хочешь, я даже к Пашке на дачу не поеду?
— Поздно, Рома. Поезд уже ушёл. И он везёт меня в спа-отель. Ключи от почтового ящика на тумбочке, там счета за коммуналку. Оплати их, будь умницей. Ты же теперь главный в доме.
Я сбросила звонок.
Рома остался стоять посреди пустой кухни. Желудок у него предательски урчал, требуя немедленных жертв. И в этот момент в дверь позвонили.
Громко. Настойчиво. Один длинный звонок и три коротких.
Именно так звонила только Диана Юрьевна.
Рома уставился на дверь, как кролик, внезапно заметивший перед собой удава. В эту секунду он наконец осознал: капкан захлопнулся. Свобода, о которой он так гордо мечтал, оказалась не романтичным ветром перемен, а банальным сквозняком в пустой квартире, где тебя ждут только злой родительский контроль, неоплаченные счета и полное отсутствие еды.
Он обречённо поплёлся открывать дверь, волоча ноги так, будто за эти несколько дней постарел лет на двадцать.
А я в этот момент нажимала на газ своей машины, чувствуя, как ветер из приоткрытого окна выдувает из головы последние остатки вины. Рядом сидела мама, довольно улыбалась и разворачивала карту санатория.
