Звонок в дверь разрезал тишину так резко, словно в чужой, давно опустевшей квартире вдруг появился кто-то живой. Рита вздрогнула. Казалось, её вытащили из вязкого, бесконечного сна, в котором она существовала последние два месяца. Сердце тяжело ударилось в груди и снова словно замерло под каменной плитой.
Подниматься ей не хотелось.
Не хотелось никого впускать.
Не хотелось вообще встречаться с миром.
Но звонок повторился. Уже настойчивее. Громче. Увереннее.
— Господи… — едва слышно прошептала она и устало провела ладонью по лицу.
Кожа стянулась от сухости, волосы давно сбились в спутанные пряди. Когда она мылась в последний раз, Рита уже и сама не помнила. Неделя? Две? Время больше не делилось на дни — оно растеклось, потеряло форму. В зеркало она не смотрела давно: боялась увидеть там не себя, а какую-то другую женщину.
Третий звонок оказался последним толчком.
И вдруг мелькнула мысль: если не открыть сейчас, тот, кто стоит за дверью, всё равно не уйдёт. Кирилл никогда не был навязчивым. Но если уж на чём-то настаивал, значит, для него это действительно имело значение.
С трудом, будто поднимала не своё тело, Рита встала с дивана. Холодный пол под босыми ногами показался чужим. Она шла к двери медленно, держась пальцами за стену, будто боялась упасть.
Каждый шаг давался так, словно она пробиралась сквозь вязкую воду.
Открыв дверь, первым делом она увидела ведро.
Потом — второе.
И только после этого — женщину.
Та стояла спокойно, будто именно так и ожидала увидеть Риту: в потёртом халате, с потухшим взглядом, с лицом, на котором не осталось ни сил, ни чувств.
Незнакомка была необычной.
Лет пятьдесят пять, а может, и больше. Крепкая, простая, без тени косметики. На голове — старенький, но аккуратно повязанный платок, на ней — длинная тёмная юбка. В руках — два ведра, и из одного доносился запах мыла, свежести, почти забытого ощущения чистого дома.
— Ну что, доченька… — тихо сказала она, глядя Рите прямо в глаза. — Впустишь?
Рита моргнула.
Доченька?
Слово болезненно задело что-то внутри. Гораздо глубже, чем все пустые фразы сочувствия, которые она слышала до этого.
— Я… не… — хотела сказать: «Не жду никого», «Уходите», «Мне это не нужно».
Но голос будто исчез.
Женщина и не ждала согласия.
Она спокойно переступила порог, поставила ведра у стены и закрыла за собой дверь.
Щёлкнул замок.
И этот звук почему-то показался Рите слишком громким. Как будто в этот миг в квартире что-то изменилось безвозвратно.
— Меня тётя Нина зовут, — ровным голосом сказала женщина, снимая платок. — Кирилл попросил зайти.
Лишних вопросов она не задавала.
Не смотрела с жалостью.
Не охала.
Просто окинула взглядом квартиру — и Рита будто впервые увидела всё со стороны.
Грязная посуда.
Застоявшийся воздух.
Пыль по углам.
Скомканное одеяло на полу.
Жизнь, которая будто остановилась и начала гнить.
— Ничего, — спокойно кивнула тётя Нина, словно уже всё для себя решила. — Выберемся.
Она закатала рукава.
И сразу взялась за дело.
В ванной зашумела вода — живой, непривычный звук. Послышались шорох тряпок, звон тарелок, скрип половиц.
Рита стояла посреди комнаты и не могла пошевелиться.
Она не понимала, что происходит.
Почему эта женщина ведёт себя так, будто всё в порядке?
Будто сегодня самый обычный день.
Будто жизнь не закончилась.
— А ты чего застыла? — окликнула тётя Нина, выглянув из кухни. — Иди сюда.
Рита медленно подошла.
— Садись, — указала та на табурет.
Рита опустилась на него без возражений.
— Хочешь плакать — плачь. Не хочешь — не надо. Но сидеть в грязи и медленно пропадать я тебе не дам, — спокойно сказала женщина, наливая горячую воду.
И в этот миг…
впервые за долгое время…
у Риты задрожали губы.
Не от боли.
От чего-то другого.
Пока ещё непонятного.
Она уже не помнила, когда с ней в последний раз говорили вот так.
Без жалости.
Без страха ранить.
Без осторожных обходных фраз.
Слова тёти Нины не причиняли новую боль — они будто пробивали панцирь, которым Рита окружила себя за эти недели.
— Снимай халат, — буднично сказала женщина. — Постираем.
— Я… потом… — едва слышно выдохнула Рита.
— Нет. Не потом. Сейчас, — твёрдо ответила тётя Нина.
И в её тоне не было ни злости, ни жёсткости. Только спокойная сила.
Именно той силы Рите так отчаянно не хватало.
Она сидела, вцепившись в край табурета так, что побелели пальцы. Внутри поднималось сопротивление.
Зачем всё это? Для чего? Мне уже всё равно…
— Он тебя любит, — вдруг сказала тётя Нина, словно услышала её мысли.
Рита резко подняла голову.
— Кто?
— Муж твой. Кирилл, — женщина обернулась. — Иначе бы меня сюда не прислал.
В груди болезненно сжалось.
Любит…
Это слово вдруг стало чужим, почти забытым. Словно оно принадлежало другой жизни.
— Я ничего не хочу, — еле слышно проговорила Рита.
— А тебе сейчас и не надо хотеть, — спокойно ответила тётя Нина. — Тебе надо жить.
