Сожитель заявил, что я должна вставать в пять утра ради его рубашек. Я показала ему на гладильную доску — и спокойно легла спать
— Лар, борщ — это вообще не еда. Где нормальный ужин?
Вадим стоял возле плиты и ковырял ложкой содержимое кастрюли. Я возилась с этим борщом почти три часа. Свёклу запекала отдельно, мясо долго томила, всё делала, как учила бабушка. А он смотрел так, будто я налила туда мутной воды из-под крана.
— Это нормальная еда, — ответила я. — Свекольник по бабушкиному рецепту.
— У моей матери борщ — это борщ. С мясом. А у тебя какая-то вода с овощами.
Я промолчала. Я вообще уже четыре года в основном молчу. С того самого дня, как мы окончательно съехались в моей квартире.
Вадим сел за стол. Налил себе сам, потому что я уже стояла у раковины и домывала посуду. Откусил кусок хлеба. Скривился.
— И хлеб чёрствый.
— Я купила его утром.
— Значит, купила плохой.
Я посмотрела на свои руки. Они уже давно не дрожали — перестали где-то через пару лет такой жизни. Просто были красные от горячей воды. Я закрыла кран и повернулась к нему.
— Вадим, я с восьми утра была на работе. Потом заехала в магазин. Потом готовила. Три часа у плиты — это не вода. Я три часа варила ужин.
— А я, по-твоему, не работаю?
Он работает мастером в цеху. Зарплата — сорок пять тысяч. Из них пять тысяч он отдаёт на нашу коммуналку. Всё остальное у него «на себя»: машина, рыбалка, пиво по пятницам. Я это прекрасно знаю, потому что основные расходы всегда на мне. Квартиру снимаю я — тридцать восемь тысяч в месяц. Электричество, интернет, продукты — тоже я.
— Работаешь, — сказала я. — Я с этим не спорю.
— Тогда и есть я должен нормально.
Он отодвинул тарелку. Потом повернулся к телевизору и включил футбол. Борщ остался стоять почти нетронутым, с тонкой плёнкой жира сверху.
Я смотрела на него и вспоминала. Ведь когда-то мне нравилось, как он ел. С аппетитом. Как хвалил. Как говорил: «Лариса, ты у меня лучшая хозяйка». Это было года три назад. А потом начались только «не так», «не то», «у мамы вкуснее».
А его мама, Тамара Петровна, между прочим, варит борщ из пакетика «Магги». Я сама видела, когда мы ездили к ней в августе.
— Знаешь что, — сказала я и сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. — Завтра ужин готовишь сам. Я устала.
Он повернулся ко мне.
— Чего?
— Завтра. Готовишь. Сам.
— Я тебе что, повар?
— А я тебе кто — повариха?
Он смотрел на меня секунд пять. Потом усмехнулся.
— Ну-ну. Посмотрим.
Я ушла в спальню. Легла прямо в халате на покрывало. Сердце билось быстро — не от страха, а скорее от неожиданности. Впервые за всё время я сказала ему «нет» из-за еды.
В телевизоре орал комментатор. На кухне хлопнула дверца холодильника — Вадим искал пиво.
Я закрыла глаза. И уснула с мыслью о тарелке нетронутого борща.
Утром я встала в семь — к девяти мне надо было быть на работе. Вадим уже сидел на кухне. На столе лежал пакет от магазинных пельменей и вилка. Сразу стало ясно: разговор будет коротким.
— Завтрак где? — спросил он.
— Там же, где и ужин. На плите. Если ты его приготовил.
Он молча допил кофе и вышел, громко хлопнув дверью. Даже не попрощался.
А я налила себе чай и впервые за долгое время спокойно села за стол одна. В тишине. Без претензий. Без фраз про «воду вместо борща».
Это была маленькая победа. Я понимала, что она ещё мне аукнется.
И аукнулась — через два дня.
В субботу приехала Тамара Петровна. Без предупреждения, как всегда. Она никогда не звонила заранее: «Звонят чужие, а я мать».
Я открыла дверь и сразу поняла, что она приехала не просто так. У неё было особенное выражение лица — губы поджаты, глаза прищурены. Такое лицо появлялось у неё каждый раз, когда она собиралась «разбираться».
— Здравствуйте, Тамара Петровна.
— Здравствуй, Ларисочка. Чай ставь.
Я поставила чайник. Она прошла в комнату так, будто это её квартира. Разулась в коридоре и, даже не посмотрев, носком отодвинула мои тапочки. Села на диван. Огляделась.
— Пыльно стало.
Я промолчала. Вчера она по телефону жаловалась мне на головную боль, а я её ещё жалела. Сегодня она приехала обсуждать пыль.
Вадим сидел в кресле и листал телефон. На мать не смотрел.
— Лариса, — сказала Тамара Петровна, сделав глоток чая. — Ты пойми меня правильно. Я в вашу жизнь не лезу. Но Вадик мой жалуется.
— На что?
— На всё. Что ты нормально не готовишь. Что по вечерам с ним не разговариваешь, всё в телефоне сидишь. Что дома беспорядок.
Я посмотрела на Вадима. Он продолжал листать телефон.
— Тамара Петровна, я работаю с восьми до семи. Готовлю каждый день. Дома сейчас чисто, я вчера полы мыла.
— Ты понимаешь, — продолжила она, будто не услышала меня, — мужчине нужен дом. Семья. А ты живёшь у нас так, будто сама по себе.
Вот тут внутри у меня что-то щёлкнуло. Я ещё удержалась, не сорвалась, но внутри уже стало холодно. Четыре года я слышала это: «у нас», «в нашей семье», «к нам пришла».
— Тамара Петровна, — сказала я. — А кто такие «мы»?
— Что?
— Вы сказали: «живёшь у нас». Кто такие «мы»? Мне просто интересно.
Она поджала губы. Взгляд стал ледяным.
— Ну как кто? Наша семья. Вадик, я. Его покойный отец.
— Понятно. А я где живу?
— В смысле?
— Где я живу, Тамара Петровна?
— У Вадика, естественно.
Я поднялась. Подошла к ящику стола. Достала папку. В ней лежал договор аренды квартиры. Бумага уже немного помялась по краям, потому что я положила её туда ещё в две тысячи двадцать втором году, когда мы съезжались. С тех пор я просто каждый год перезаключала договор.
Я положила документ перед ней.
— Это договор аренды. Прочитайте, пожалуйста, кто здесь указан арендатором.
Она даже не взяла бумагу в руки. Только мельком глянула.
— Я без очков.
— Хорошо, я прочитаю сама. «Арендатор: Котова Лариса Сергеевна». Это я. Квартира эта — моя. Точнее, я её снимаю. Тридцать восемь тысяч в месяц. Из своих денег. Уже четыре года.
Тамара Петровна посмотрела на сына. Сын всё ещё смотрел в телефон. Очень внимательно.
— Вадик?
Он наконец поднял голову.
— Мам, ну какая разница, кто снимает?
— Как это какая разница? — она повысила голос. — Лариса, ты хочешь сказать, что мой сын у тебя на содержании?
— Я хочу сказать, что я не «к вам приехала». И не «у вас живу». Это моя съёмная квартира. Я её оплачиваю. И была бы благодарна, если бы вы учитывали это, когда разговариваете со мной.
Она встала. Лицо покраснело. Чашка с чаем осталась на столе.
— Вадик, поехали. Я не собираюсь это слушать.
Вадим поднялся.
— Мам, успокойся. Лариса не это имела в виду.
— Именно это, — тихо сказала я.
Тамара Петровна одевалась в коридоре долго. Возилась с сапогами, тяжело дышала. Я молчала. Вадим стоял в дверях.
— Спасибо за чай, — сказала она напоследок таким тоном, что этот чай лучше было сразу вылить в раковину.
И ушла.
Дверь закрылась. Я осталась стоять посреди комнаты. Договор аренды лежал на столе. Чашка с недопитым чаем — тоже.
Я села на диван. Вадим стоял в проёме кухни и смотрел на меня.
— Ты её унизила.
— Я? Её унизила?
— Перед собственной матерью договором тыкать. Это вообще что было?
— А как ещё, Вадим? Она четыре года говорит так, будто я тут приживалка. Я должна молчать?
— Это просто слова.
— Нет. Это не просто слова. Это её отношение. И твоё, между прочим, тоже.
Он отвернулся и ушёл на кухню. Открыл холодильник. Я уже знала — пиво.
Я сидела на диване. Сердце билось спокойно. Злости не было. Была только усталость и какое-то странное, непривычное спокойствие.
Договор всё ещё лежал на столе. Я взяла его, сложила и убрала обратно в папку.
И впервые за четыре года не пошла извиняться. Не стала мириться. Не приготовила ему ужин.
Он тоже ничего не ел. Просто лёг спать молча.
Это была вторая маленькая победа. И я уже понимала: он обязательно будет мстить.
Месть началась спустя неделю. Не криком — Вадим вообще редко кричал. Он действовал аккуратнее.
Во вторник вечером он сел напротив меня с калькулятором и листком бумаги.
— Лар, надо поговорить о деньгах.
Я сидела с ноутбуком и доделывала отчёт. Подняла глаза.
— Давай.
— Ты слишком много тратишь.
Я закрыла ноутбук.
— На что именно?
— На продукты. Я посмотрел, в этом месяце ты в магазинах оставила двадцать две тысячи. Это на двоих! Куда столько?
— А ты сколько даёшь на продукты?
— Три тысячи.
— На двоих. На месяц. Три тысячи. Ты правда считаешь, что на это можно питаться?
— Можно. Если не покупать сёмгу.
Я вздохнула. Сёмгу я покупала раз в две недели — на запеканку. Кусок рублей за шестьсот. Не роскошь. В остальном — курица, гречка, овощи, молоко, хлеб.
— Вадим, ты ешь дома два раза в день. Завтрак и ужин. Иногда обедаешь в выходные. Я готовлю на нас обоих. Ты даёшь три тысячи. Я добавляю девятнадцать. И сейчас ты мне говоришь, что я слишком много трачу?
— Я говорю, что можно экономнее.
— Например?
— Не знаю. Не покупай дорогое.
— Хорошо.
Я встала и пошла к холодильнику. Открыла его и достала пакет с чеками. Я всегда их собираю, привычка такая.
— Смотри. Вот чек на четыре тысячи — это твой любимый стейк, который ты сам попросил в прошлую субботу. Вот на полторы — твоё пиво, шесть бутылок. Вот на восемьсот — колбаса, которую на завтрак ешь ты, а не я. Я ем овсянку, она стоит сто двадцать рублей.
Я положила перед ним целую стопку чеков. Он даже не посмотрел.
— Лариса, не передёргивай.
— Я не передёргиваю. Я показываю факты.
— Я просто говорю, что тратить можно меньше.
— Отлично. Тогда с завтрашнего дня делим всё пополам. Ты покупаешь свою еду сам, я — свою. В холодильнике две полки. Твоя — твоя. Моя — моя.
Он молча выключил калькулятор. Сложил листок и убрал его в карман.
— Не надо утрировать.
— Я не утрирую. Это и есть «экономнее». Я готовлю себе. Ты готовишь себе. Захочешь гречку — ешь гречку. Захочешь стейк — покупай и жарь.
— Так люди не живут.
— А как живут, Вадим? Объясни мне. Я плачу за квартиру. Я оплачиваю большую часть коммуналки. Я покупаю еду на двоих. И после этого ты ещё говоришь, что я трачу слишком много. Что именно я делаю не так?
Он молчал.
— Скажи, — продолжила я. — Если я завтра уеду, сколько у тебя останется на еду в месяц? Зарплата сорок пять. Минус пять коммуналка — сорок. Из них, как ты сам говорил, двадцать на машину и кредит. Остаётся двадцать на всё: еду, пиво, рыбалку, бензин. Прокормишь себя на двадцать?
— Лариса, хватит.
— Нет, я хочу услышать ответ.
Он встал и ушёл на кухню. Я слышала, как открылся холодильник и как он достал пиво.
Я взяла телефон и набрала Ольгу. Подругу с института. Она была единственным человеком, который видел всё со стороны.
— Оль, привет.
— Лар, что случилось? Голос у тебя странный.
— Вадим сейчас читал мне лекцию о том, что я много трачу. На продукты. Двадцать две тысячи. На двоих.
Ольга помолчала.
— Лар. Лариса. Послушай меня внимательно. Он сидит у тебя на шее уже четыре года. Просто открой глаза. Квартира на тебе. Зарабатываешь ты больше. Кормишь его ты. Рубашки ему гладишь ты. Ты у него прислуга, Лар.
— Не прислуга.
— А кто тогда? Жена? Вы не расписаны. Хозяйка дома? Так дом твой. Тогда кто?
Я молчала. Ольга тоже молчала пару секунд.
— Лар, ему сколько лет?
— Тридцать восемь.
— Взрослый мужик. Не мальчик. Не может сам себя прокормить, но при этом учит тебя экономить. Ты сама слышишь, как это звучит?
Я положила трубку. Села прямо на пол в коридоре и прислонилась спиной к стене.
С кухни доносилось бульканье — Вадим пил пиво прямо из горла. Он всегда так делал, даже когда я ставила рядом стакан.
И я подумала: Ольга ведь права. Я действительно его кормлю. В тех чеках была не только моя еда. Там была его еда тоже.
Я поднялась и пошла на кухню.
— Вадим. Завтра сам идёшь в магазин. Я напишу список на неделю.
— Не пойду.
— Тогда ешь то, что осталось в холодильнике. Я больше ничего не покупаю.
Он рассмеялся.
— Лариса, ты что, совсем?
— Совсем.
И я ушла спать. Спала плохо. Но всё-таки спала.
Утром в холодильнике были йогурт, овсянка, сыр и помидоры. Я спокойно позавтракала и ушла на работу.
Что ел он — не знаю. И впервые мне было всё равно.
В субботу вечером он вернулся с работы поздно. Я уже застилала постель — за неделю очень устала.
Он вошёл в спальню. Сел на край кровати. Молчал.
— Что? — спросила я.
— Лар, у меня в понедельник важная встреча. С начальством. Надо выглядеть нормально.
— И?
— Мне нужны семь рубашек на неделю. Поглаженных.
Я посмотрела на него.
— Хорошо. Гладильная доска в шкафу. Утюг там же.
— Лариса.
— Что?
— Ты гладишь. Всегда гладила.
— Я гладила, потому что мне было нетрудно. Сейчас мне трудно.
Он встал и прошёлся по комнате. Я уже знала эту его привычку: ходит туда-сюда, подбирает слова, готовится давить. Я лежала поверх одеяла и смотрела в потолок.
— Лариса. В понедельник у меня смена в восемь. В половине седьмого мне надо выйти. Сам я погладить не успею.
— Погладь в воскресенье.
— В воскресенье я с ребятами на рыбалку.
— Тогда сегодня. Сейчас. Доска в шкафу.
И вот тут он произнёс фразу, которую я запомнила дословно. Каждое слово. Думаю, даже через год смогу повторить.
— Лариса. В понедельник ты встанешь в пять утра. И погладишь мне рубашки на всю неделю. Это твоя женская обязанность.
Я закрыла глаза. Потом снова открыла и посмотрела на него.
— Повтори.
— Что повторить?
— Всё. С самого начала. Громко.
— Лариса, не начинай. Ты встанешь в пять утра и погладишь. Я мужчина, я работаю, мне нужны рубашки. Всё.
Я села на кровати. Спустила ноги на пол. И в этот момент в голове у меня стало совершенно тихо. Никаких мыслей вроде «как сказать», «как не обидеть», «как потом помириться». Просто тишина.
Я встала, подошла к шкафу и открыла дверцу. Достала гладильную доску — ту самую, которую купила ещё в две тысячи двадцать втором за четыре тысячи восемьсот рублей. Она стояла в шкафу уже четыре года.
Я раскрыла её посреди спальни. Установила. Принесла утюг. Включила его в розетку. Положила сверху первую рубашку — синюю, в полоску, которую утром достала из стирки.
— Вот, — сказала я. — Доска. Утюг. Рубашка.
Он смотрел на всё это и, кажется, не сразу понял.
— Ты что делаешь?
— Ставлю гладильную доску. Тебе же нужны рубашки к понедельнику. Гладь.
— Лариса!
— Я свою часть сделала. Постирала. Принесла. Поставила. Дальше — ты.
Он стоял посреди комнаты в одних трусах — уже разделся и собирался ложиться.
— Ты издеваешься?
— Нет. Я собираюсь спать. У меня в понедельник тоже рабочий день. И встреча с поставщиком. Вставать в пять утра ради твоих рубашек я не буду.
И я легла. Накрылась одеялом. Отвернулась к стене.
Он стоял ещё пару минут. Я слышала его дыхание. Потом он тихо сказал:
— Ты пожалеешь.
— Возможно. Но не сейчас.
Он вышел из спальни и хлопнул дверью так, что стекло в шкафу звякнуло.
Я лежала в темноте. Сердце билось ровно. Ни страха, ни вины, ни сожаления. Только огромная усталость. Четырёхлетняя, глубокая, тяжёлая.
И одна очень ясная мысль: «Утром его здесь не будет».
Точнее, не его. А меня рядом с ним. Я приняла решение в тот момент, когда он стоял в трусах посреди спальни и требовал от меня вставать в пять утра.
Утром я проснулась в семь. Не в пять. Спокойно, даже без будильника — по привычке.
Вадим уже сидел на кухне в той же рубашке, в которой пришёл вчера. Мятой. Перед ним стояла чашка кофе. Ни одной поглаженной рубашки рядом не было. Гладильная доска так и осталась стоять посреди спальни.
— Доброе утро, — сказала я.
Он не ответил.
— Вадим. Нам нужно поговорить.
Он поднял на меня глаза. Усталые, с красными прожилками.
— Говори.
— Ты съезжаешь. Сегодня.
Он поставил чашку на стол.
— Что?
— Это моя квартира. Ты меня больше не устраиваешь. Собирай вещи. До вечера.
— Лариса. Из-за каких-то рубашек?
— Не из-за рубашек. Из-за всего. Из-за твоего «у мамы лучше». Из-за «ты много тратишь». Из-за «ты живёшь у нас». Из-за пяти тысяч на коммуналку и трёх тысяч на еду. Из-за того, что взрослый мужик в трусах требует, чтобы я вставала в пять утра. Из-за всех этих четырёх лет.
— Лариса, ты не имеешь права меня выгонять.
— Имею. Это моя квартира. Ты здесь не прописан. Ты мне не муж. Ты просто сожитель, который перестал мне подходить.
Он молчал.
— До восьми вечера, — сказала я. — Ключи оставишь на столе.
И ушла на работу. Я не плакала. Не тряслась. Просто шла к метро и думала о том, какая сегодня неожиданно тёплая погода.
Вечером я вернулась. Его уже не было. Шкаф наполовину пустой — его половина исчезла. Полки в ванной тоже освободились. Гладильная доска всё ещё стояла посреди спальни. Я сложила её и убрала обратно.
Ключи лежали на кухонном столе. Рядом записка:
«Ты пожалеешь. Мама всё расскажет родне. Останешься одна».
Я смяла бумажку и выбросила в мусор.
Прошло три недели.
Вадим теперь живёт у Тамары Петровны. Я знаю это, потому что она звонила мне четыре раза. Один раз даже приезжала к подъезду, но я не открыла.
В трубку она кричала, что я «сломала её сыну жизнь», что «он на грани», что «после такой, как я, он найдёт нормальную девушку за неделю». Я слушала молча. Потом положила трубку и заблокировала номер.
Вадим не звонит. Молчит. Но через общих знакомых до меня дошло, что он рассказывает: «Лариса оказалась стервой и выгнала меня на улицу».
Не на улицу. К матери. В сорок восемь лет у такой Тамары Петровны он, думаю, надолго не задержится. Но это уже не моя забота.
А я сплю. Впервые за четыре года нормально сплю до семи утра. Не вскакиваю в шесть на его «Лар, кофе». Не глажу рубашки по воскресеньям. Не считаю чеки. Не оправдываюсь за двадцать две тысячи на продукты.
На кухне у меня теперь тишина. На холодильнике висит магнит: «Котова Лариса Сергеевна». Я купила его сама. Чтобы помнить, чья это квартира. Очень полезная вещь, как оказалось.
Гладильная доска снова стоит в шкафу. Ждёт, когда понадобится мне. А мне она почти не нужна. У меня всего три рабочие блузки, я вешаю их на плечики после стирки, и они сами разглаживаются.
Может, я тогда перегнула с гладильной доской? Или четыре года — это уже и правда слишком много для чужих рубашек?
А вы бы как поступили на моём месте, девочки? Встали бы к утюгу в пять утра или тоже молча указали бы мужчине на гладильную доску?
