Александр Викторович медленно опустился в кресло. В голове что-то щёлкнуло, и весь мир будто перевернулся. Все эти месяцы он вёл собственное расследование, подозревая ту, которая всё это время была его щитом. Он вспомнил, как уходил якобы на рынок, а она прятала бинты, как вытирала пыль с комода, где стояли лекарства, как врала про бокалы, потому что Григорию иногда требовался глоток вина, чтобы приглушить боль.
— За что они тебя, Гриша? — глухо спросил он.
Кулешов поморщился и поправил бандаж.
— За старое обязательство. После милиции я ушёл к коммерсантам, охраной занимался. В девяносто девятом один человек из «авторитетных» спас мне жизнь, и я дал ему слово. Теперь пришло время это слово вернуть. Я дал показания по старому делу о заказном убийстве. Те, кто тогда заказал человека, до сих пор на свободе и очень не хотят, чтобы архив снова подняли. В прошлом месяце меня нашли, подкараулили. Думали, я один. А я успел позвонить Светлане. Она приехала, вытащила меня из-под огня и увезла. Вот теперь скрываюсь.
Светлана молча поднялась, подошла к серванту и достала старую коробку. Внутри лежали фотографии: Родин возле отдела, рядом с ним Кулешов, оба молодые, в форме, с нелепыми усами. На обороте одного снимка почерком, который Александр сразу узнал, было написано: «Брату Сашке. Гриша».
— Ты думал, она простыни зачем-то меняет, — криво усмехнулся Кулешов. — А она мне раны перевязывает. Мне, чужому мужику, было стыдно, что она за мной бельё стирает. Но больше некому. Она меня, как мать, вытягивала. Почти силой заставляла жить. Знаешь, что она мне каждый день повторяет? «Гриша, ты обязан выжить, потому что Сашка твой приказ выполнил — чистым остался, а теперь ты ему должен».
В комнате повисла тишина. Было слышно, как за окном капают сосульки, как где-то вдалеке гавкает собака и как на кухне монотонно гудит старый холодильник. Александр смотрел на жену. За эти месяцы она будто постарела на десять лет. Синие тени под глазами, покрасневшие суставы на руках, но взгляд — тот самый, упрямый, которым она когда-то удерживала его от запоя после гибели товарищей.
— Сколько у нас времени? — спросил Родин, внезапно переходя на сухой, почти служебный тон.
Кулешов удивлённо посмотрел на него, но ответил:
— «Мерседес» могут раскусить через три-четыре дня. Потом поймут, что это отвлекающий ход, и начнут прочёсывать район.
— Значит, нужно успеть, — Александр поднялся и подошёл к столу. Он взял бумаги, лежавшие перед Григорием. Это были копии заявлений, показаний, выписки из давних уголовных дел. За тридцать лет бюрократия почти похоронила правду, но Кулешов сохранил главное.
— Я знаю, кто сейчас в областной прокуратуре занимается старыми делами, — сказал Родин, отодвинув бокал с вином. — И знаю, кому из следователей ещё можно доверять. Парень, который когда-то стажировался у нас в двухтысячном, теперь заместитель прокурора. До сих пор зовёт меня по имени-отчеству. Если завтра утром передать ему эти документы и твои показания с формулировкой «явка с повинной по обстоятельствам давних событий», они не успеют до тебя добраться.
— Но меня же объявили в розыск, — возразил Кулешов. — У них свои люди в МВД…
— Объявили? — Александр прищурился. — А постановление ты видел? Номер документа? Основание? Нет? Значит, это их внутренний розыск по личным каналам. Официально тебя никто не ищет. Судебного решения у них нет. А значит, до завтрашнего утра ты — свидетель по особо важному делу, которому положена государственная защита.
Светлана слушала, почти не дыша. Она видела, как в муже снова просыпается тот самый Родин, которого она полюбила сорок лет назад: холодный, точный, расчётливый, но с тем странным юношеским упрямством, когда речь заходила о справедливости.
— А тебя самого не втянут, Саша? — тихо спросила она.
— Меня, Света, уже пытались втягивать. И не один раз. — Он взял её тонкую, холодную руку и поднёс к губам. — Прости меня. Я… я хотел поставить камеры. В доме. Чтобы понять, почему ты меняешь простыни. Думал, уже придумал самое страшное. А ты… ты всё это время одна тащила на себе такую ношу.
Светлана всхлипнула и прижалась к его плечу. Кулешов отвернулся к окну, делая вид, что смотрит на темнеющий двор, хотя глаза у него блестели от слёз.
— Значит, делаем так, — сказал Александр, уже доставая телефон. — Сейчас я звоню тому самому парню. Гриша, перебираешься в мою комнату, там окна выходят во двор, и в случае чего я тебя там спрячу. Света, собери все лекарства, рецепты, перевязки и будь готова дать объяснения как свидетель. И запомните оба: сегодня вы делаете то, что должны были сделать ещё тридцать лет назад. Не только я должен оставаться чистым.
Ночью он почти не сомкнул глаз. Сидел в любимом кресле, держа рядом старый ПМ, который когда-то так и не сдал по оружейному закону. В квартире стояла тишина. Светлана устроила Григория в их спальне, а сама, как в молодости, легла рядом с мужем на раскладушке в гостиной, положив голову ему на плечо. За окном шуршали шины редких автомобилей, и где-то далеко выла сирена.
