— Саш, — прошептала она, — а как ты узнал про камеры? Ты всё-таки их поставил?
— Нет, — он усмехнулся в темноту. — Не успел. Старый опер, Свет, камеры не ставит. Он головой работает. И, — он ненадолго замолчал, — сердцем, как оказалось, тоже.
В понедельник утром, когда солнце робко пробилось сквозь мартовскую дымку, у подъезда остановилась неприметная «Лада». Из машины вышел мужчина в гражданском, поднялся на пятый этаж и позвонил в дверь. Александр Викторович открыл ему в начищенных ботинках и с привычной папкой под мышкой.
— Александр Викторович, — начал гость.
— Проходите, Евгений Сергеевич. Свидетель Кулешов готов дать показания. И, если не возражаете, я буду присутствовать как представитель общественности.
— Но вы же уже в отставке, — улыбнулся заместитель прокурора, однако посмотрел Родину в глаза с тем уважением, которое не прописывают ни в каких инструкциях.
— В отставке, — спокойно согласился Александр, пропуская его в прихожую, где теперь пахло только вишнёвыми расстегаями и свежим бельём. — Но слово, данное в молодости, срока давности не имеет.
Они вошли в комнату. Кулешов сидел в кресле, выбритый, в чистой рубашке, которую Светлана гладила почти всю ночь. На столе рядом стояли две чашки ещё горячего чая и лежала стопка бумаг, перевязанная старой советской ленточкой. Светлана стояла у окна, и мартовские лучи падали на её седые, недавно подкрашенные волосы. Она смотрела на мужа, и в её глазах было то самое выражение, которое он всегда называл «протоколом истины»: спокойствие, вера и тихая победа жизни над подозрением.
Александр подошёл к столу, положил ладонь на бумаги и произнёс:
— Начинайте, Евгений Сергеевич. Время у нас есть. Теперь — есть.
И в этот миг внизу, за окном, чёрный «Мерседес» резко сорвался с места и скрылся за поворотом, поняв, что партия проиграна. А в квартире на пятом этаже, в городе, где март пахнет талым снегом и старым кирпичом, начиналась новая глава — та самая, в которой правда, пусть и с опозданием, всё-таки берёт верх.
