Через сорок минут во двор въехала та самая машина. Чёрная, хищная, с тёмными стёклами. «Гелендваген» последней модели. Из него вышел мужчина. Высокий, около пятидесяти, в безупречном пальто. Он не озирался, двигался спокойно и уверенно, как человек, привыкший распоряжаться людьми и судьбами. Александр пригляделся. Лицо показалось знакомым. Где-то глубоко в памяти, среди старых дел, протоколов и нераскрытых историй, этот профиль уже всплывал. Это был Григорий — человек из далёкого и не самого чистого прошлого.
Мужчина вошёл в подъезд. Родин услышал, как загудел лифт. Сердце билось о рёбра, словно пойманная птица. Он выждал десять минут. Самые долгие десять минут за всю жизнь. Перед глазами мелькали картины молодости: прогулки по Кремлю, день, когда они забирали сына из роддома, слёзы Светланы после его ранения… Неужели всё это было лишь декорацией перед таким финалом?
Он спустился к своей двери. Ключ повернулся в замке почти бесшумно — Александр всегда следил, чтобы петли и замки были смазаны. В прихожей пахло
В прихожей пахло дорогим сандалом, тем самым мужским парфюмом, который он впервые уловил ещё полгода назад, и… свежей выпечкой. Это был аромат, которым Светлана всегда открывала дорогу к его сердцу: её фирменные вишнёвые расстегаи. Горькая насмешка судьбы — запах возможного предательства смешался с запахом любви.
Александр Викторович тихо снял ботинки, надел домашние тапки, подаренные Светланой на прошлый Новый год, и, не постучав, толкнул дверь в зал. В груди всё сжалось так же, как в девяносто третьем, когда его группа ворвалась в наркопритон, а где-то за спиной щёлкнул затвор.
— Гриша, я же говорю: тебе надо… — Светлана оборвала фразу на середине, увидев мужа. В руке она держала серебряную вилку, а возле стола стоял высокий мужчина в расстёгнутом пальто. В его руках была тарелка с румяным пирогом. На столе — открытая бутылка красного вина, два бокала и какие-то бумаги, исписанные мелким, до боли знакомым почерком.
— Саша… — голос Светланы дрогнул. Она побледнела, но не так, как бледнеет женщина, пойманная на измене, а как человек, которого застали за запретным, но жизненно необходимым делом.
Мужчина медленно поставил тарелку и повернулся. Теперь Родин узнал его безошибочно. Григорий Кулешов. В конце восьмидесятых они служили в одном отделе, потом Кулешова подставили, отправили за решётку по ложному обвинению во взятке, и из милиции он исчез, растворившись в мутных девяностых. Александр тогда не смог его спасти — за ним самим тянулось полгорода врагов. Они не встречались почти тридцать лет. И вот теперь Кулешов стоял в его гостиной, в его квартире, за его столом, сжимая салфетку с вышитыми незабудками.
— Зря ты, Саша, так бесшумно крадёшься, — хрипло сказал Кулешов. — Я твою дверь на чердак всё равно услышал. Сердце уже барахлит, а вот слух пока не подводит.
Светлана вытерла руки о фартук. Она не плакала и не кинулась оправдываться. Просто посмотрела на мужа долгим взглядом, в котором Александр увидел всё сразу: боль, страх и какую-то твёрдую решимость.
— Садись, Саша, — спокойно сказала она. — Сначала поешь. Потом уже будешь нас судить.
— Понять я хочу сейчас, — голос Родина прозвучал резче, чем он планировал. — Что происходит, Света? Кто он здесь? Я ожидал увидеть любовника, а нашёл… кого? Призрака из прошлого?
Кулешов усмехнулся, но веселья в его глазах не было. Он тяжело опустился на стул, и только тогда Александр заметил, что левую руку тот держит странно — прижимает к боку, будто скованную болью. Под дорогим пальто угадывался медицинский бандаж.
— Любовник, значит, — повторил Кулешов. — Твоя Света, Саша… уже три месяца меня с того света вытаскивает. А ты всё про любовников думаешь. Простыни она меняет потому, что я, как калека, дважды в неделю пачкаю их кровью. Врача вызвать нельзя — меня по старым делам ищут. Ищут серьёзные люди. А тот «Гелендваген» во дворе — это приманка. Я специально оставил его, чтобы сбить с толку тех, кто идёт за мной. Машина оформлена на подставного человека, внутри маячок. Пока они следят за ней — я здесь.
Родин медленно посмотрел на жену. Светлана сидела, крепко сцепив пальцы. На столе рядом с бумагами он заметил рецепты, пузырьки с дорогими препаратами, которые не купишь в первой попавшейся аптеке, и перевязочные материалы.
— Ты говорила, что ходишь в методический кабинет, — тихо произнёс он.
— А что я должна была сказать? — в её голосе впервые прорвалась усталость, которую она, видимо, копила неделями. — Гриша истекал кровью у меня в машине, когда я нашла его на обочине. У него огнестрельное ранение, Саша. Две операции сделал знакомый хирург, бывший военный. За это я отдала свои золотые украшения, ещё бабушкины. Я не могла тебе рассказать. Ты бы по долгу службы, по привычке, по совести… ты обязан был бы сообщить. А Гриша… — она запнулась, — Гриша нас с тобой в девяносто первом спас. Когда тебя держали в подвале и пытали, именно он вычислил адрес и передал его мне. Я тогда поехала за тобой, оставила детей с няньками, нашла тех людей, отдала всё, что было, и тебя отпустили. Ты об этом не знал. Он запретил мне говорить. Сказал: «Пусть Сашка останется чистым».
