«Твоя дочь приходит даже не предупредив», — сказал он однажды вечером. «Это нормально?»
«Это моя дочь».
«И что? У нас тоже должна быть какая-то личная жизнь».
«У нас? Это мой дом, Игорь. И мои дети могут приходить».
Он промолчал, но лицо у него стало тяжёлым.
Потом он начал комментировать их привычки.
«Твой сын в тридцать лет ведёт себя как подросток. Пришёл, поел, ушёл».
«Он много работает».
«Все работают».
«Аня с тобой разговаривает сквозь зубы».
«Ты сам с ней не особенно мягкий».
«А с чего мне быть мягким? С первого дня она считает меня нахлебником».
Он сказал это слово с такой горечью, что я сразу поняла: его задело. Очень сильно. И, возможно, именно тогда он окончательно перестал пытаться понравиться моим детям.
А дети, в свою очередь, сразу это почувствовали. Такие вещи невозможно скрыть. Они слышны в паузах, в том, как человек ставит чашку на стол, как говорит «угу» вместо «да», как отводит глаза.
Перед Новым годом всё взорвалось.
Я решила собрать всех у себя. Наверное, потому что упрямо хотела доказать самой себе, что мы можем быть семьёй. Странной, неровной, потрескавшейся по краям, но всё-таки семьёй.
На кухне пахло мандаринами, жареным мясом и ёлкой. По телевизору кто-то слишком бодро пел. На улице уже заранее хлопали петарды. Я резала оливье, Аня накрывала на стол, Денис возился с гирляндой. Игорь стоял у окна и с самого утра выглядел напряжённым.
«Поможешь с тарелками?» — спросила я.
«Сейчас, минутку».
Но эта «минутка» так и не наступила.
За столом сначала мы держались. Даже чокнулись шампанским. Пожелали друг другу привычного: здоровья, мира, без больниц, без бед. А потом Денис сказал:
«Мам, ты после праздников на дачу поедешь? С крышей надо что-то решать».
Я кивнула.
«Да, надо».
И вдруг Игорь произнёс:
«Эту дачу давно пора продать. От неё никакого толку, одни расходы».
Денис поднял глаза.
«Твоего мнения никто не спрашивал».
«Денис», — сказала я.
«Что? Мы говорим о семейном имуществе».
«О вашей семье?» — усмехнулся Игорь. «А я тогда кто здесь, мебель?»
Аня поставила бокал на стол так резко, что я вздрогнула.
«Если честно, ты здесь временный человек».
Наступила тишина. Даже телевизор будто стал тише.
Я посмотрела то на одного, то на другую и поняла: то, что сейчас случится, уже нельзя будет откатить назад.
«Повтори», — очень спокойно сказал Игорь.
«А что, это неправда?» — Аня уже не собиралась останавливаться. «Ты пришёл в готовую жизнь, в готовый дом, а теперь пытаешься командовать мамиными детьми, мамиными вещами и мамиными решениями».
«А я вижу, что ваши решения должны всем нравиться без исключения», — ответил он. «Взрослые люди, а ведёте себя так, будто ваша мать обязана получать разрешение на каждый вдох».
«По крайней мере, ей не стоило приводить в дом мужчину, который нас терпеть не может», — сказала Аня.
«А за что вас терпеть?» — сорвался Игорь. «За вашу грубость?»
«Хватит!» — крикнула я так громко, что сама испугалась.
Но было уже поздно.
Денис встал.
«Пошли, Аня».
«Никто никуда не пойдёт», — сказала я уже тише, почти умоляюще. «Сядьте. Пожалуйста».
Аня посмотрела на меня и вдруг заговорила совсем другим голосом — тихим, усталым:
«Мама, ты вообще слышишь, как он с нами разговаривает? Или ты так боишься снова остаться одна, что готова ничего не замечать?»
Дети ушли через десять минут. Без салата, без поздравлений. Просто оделись и вышли. Дверь хлопнула.
Я стояла посреди комнаты в нарядной блузке, с размазанной тушью и чувствовала, будто меня только что разорвали пополам.
Игорь сел на диван и сказал:
«Ну вот. Всё, что я о них думал, подтвердилось».
Я медленно повернулась к нему.
«И что именно ты о них думал?»
«Что они избалованные. Что не дают тебе жить. Что считают тебя своей собственностью».
«А ты?»
«Что — я?»
«А ты не думал так же? Ты не пытался решать, кто может приходить в мой дом и когда? Что можно выбросить? Что продать? Как всё должно быть устроено?»
Он поднялся.
«Я пытался наладить нормальную жизнь».
«Нормальную для кого?»
«Для нас».
«Для нас?» — я даже рассмеялась, но смех вышел рваным. «Игорь, никакого “нас” на самом деле так и не появилось. С самого начала ты воевал с моими детьми, а я притворялась, что это временно».
«Я эту войну не начинал».
«Может быть. Но продолжал ты её явно с удовольствием».
Он долго молчал. Потом сказал:
«Значит, ты выбираешь их».
И в этот момент впервые за всё время я почувствовала не жалость, не вину, не страх, а усталость. Самую обычную человеческую усталость. Будто я долго тащила тяжёлые сумки по лестнице и вдруг поняла: а зачем я вообще это делаю?
«Нет», — сказала я. «Я выбираю себя. И жизнь без постоянного поля боя в собственной квартире».
Он не съехал сразу. Ещё неделю мы ходили по дому мимо друг друга как чужие люди. Он спал в комнате, я на диване. Или наоборот — уже не помню. Почти не разговаривали. Только о бытовом.
«Выключи чайник».
