— Хочешь, я яичницу сделаю? — спросила я.
Он посмотрел на меня и вдруг сказал:
— Горошка нет, салат невкусный.
И выбросил тарелку.
В этот момент с полки в прихожей упал мой зонт. Наверное, просто плохо стоял. Но звук был такой, будто кто-то распахнул дверь. Он резко обернулся. Я тоже. И почему-то именно тогда увидела свою сумку. Моя старая коричневая сумка стояла на тумбе, а из бокового кармана торчал угол паспорта.
Я утром доставала его и не убрала обратно в ящик.
Паспорт был в сумке.
Ключи тоже.
Телефон лежал в кармане халата.
Кошелек, правда, остался в спальне. Но банковская карта была в чехле телефона. И вдруг всё страшное и огромное — «уйти от него» — превратилось в несколько маленьких действий: встать, взять сумку, надеть обувь, выйти за дверь.
Я не сделала этого сразу. Конечно, не сделала. Я же не героиня кино. Я пошла в ванную. Закрылась. Села на крышку унитаза. И заплакала так тихо, что самой стало стыдно. Потому что я всегда думала: если со мной случится что-то плохое, я поведу себя решительно и красиво. А оказалось, я умею сидеть в ванной и вытирать нос полотенцем для рук.
Минут через пять он постучал.
— Ты долго еще будешь изображать обиженную?
Я промолчала.
— Слышишь меня?
— Сейчас выйду.
Голос был чужой. Тонкий, слабый.
Я открыла телефон и увидела сообщение от дочери: «Мам, я еду. Ничего не пиши, если не можешь».
Я смотрела на эти слова и не понимала, как это — едет. Куда едет? От нее до нас минут сорок без пробок. Она ведь не знает подъезд? Знает. Я сама ей отправляла адрес, когда переехала. «На всякий случай», сказала тогда. Вот он, этот случай. Некрасивый, унизительный, с курицей в мусорном ведре.
Потом случилось то, что я до сих пор прокручиваю в памяти. Он снова постучал, уже кулаком.
— Открывай. Хватит устраивать цирк.
И вдруг я сказала через дверь:
— Не кричи на меня.
Сказала тихо. Даже не твердо. Но это были первые нормальные слова за очень долгое время.
За дверью воцарилась тишина.
— Что?
— Не кричи на меня, — повторила я.
Он дернул ручку. Дверь была заперта.
— Ты совсем обнаглела?
И вот тут я испугалась по-настоящему. Не обиделась, не расстроилась, а именно испугалась. Потому что в его голосе появилось что-то новое. Будто он сам не ожидал, что дверь окажется закрытой, и это разозлило его сильнее, чем тарелка, салат и все мои разговоры с дочерью вместе взятые.
Я набрала дочь. Она ответила сразу.
— Мам?
Я прошептала:
— Он под дверью.
— Я еду. Слушай меня внимательно. Ты можешь выйти из ванной?
— Не знаю.
— Можешь. Только не спорь с ним. Выходи из квартиры. Я буду на связи.
— Кошелек в спальне.
— Плевать на кошелек.
Даже в этот момент я подумала: «Как это — плевать? Там же аптечная скидочная карта». Господи, мозг в панике — это отдельный цирковой номер.
Он ударил ладонью по двери.
— С кем ты там разговариваешь?
Дочь это услышала.
— Мам, выходи. Сейчас.
Я открыла дверь.
Он стоял в коридоре красный, с перекошенным лицом. Не тот мужчина из аптеки. Не тот, который ремонтировал смеситель. И даже не тот, который утром принес кофе в постель. Совсем другой. Или тот же самый, просто без красивой упаковки.
— Дай телефон, — сказал он.
— Нет.
Я сама не понимаю, как смогла это произнести.
Он шагнул ко мне. Я отступила, но не обратно в ванную, а в сторону прихожей. Наверное, это меня и спасло. Он ждал, что я снова спрячусь. А я пошла к сумке.
— Ты куда собралась?
— Прогуляться.
Да уж. Прогуляться. Почти в халате, с опухшими глазами, в домашних штанах. Очень убедительная прогулка.
— Не смеши меня, — сказал он. — Сядь.
Я стала обуваться. Один ботинок надела не на ту ногу. Заметила, переобулась. Руки тряслись так сильно, что молния на куртке не хотела застегиваться.
— Сядь, я сказал.
В телефоне дочь повторяла:
— Мам, дверь. Открывай дверь.
Я взяла сумку. Паспорт был там. Ключи были там. Телефон у уха. Он схватил меня за рукав.
Не сильно. Потом я даже ругала себя: ну схватил и схватил, синяка же нет. Вот эта привычка мерить боль синяками — очень удобная для тех, кто не бьет, а ломает аккуратно.
Я посмотрела на его руку на моем рукаве и сказала:
— Отпусти.
Он усмехнулся.
— А то что?
И тут в дверь позвонили.
Один раз. Долго.
Мы оба замерли. Он отпустил рукав.
— Это кто?
Я молчала.
Звонок повторился. Потом за дверью прозвучал голос моей дочери:
— Мам, открой. Я не одна.
Он побледнел. Правда побледнел. Вся его злость вдруг съехала с лица, как плохо приклеенная этикетка. Он быстро пригладил волосы рукой и уже другим голосом сказал:
— Ну вот, устроила представление. Молодец.
Я открыла дверь.
На площадке стояла дочь, рядом ее муж, а чуть позади — соседка снизу, Тамара Павловна, в спортивной куртке поверх домашнего халата. Я видела ее пару раз у лифта. Она держала телефон и смотрела на меня так, будто всё поняла раньше меня самой.
— Выходите, — сказала она. — Потом разберетесь.




















