Я почему-то кивнула именно ей.
Дочь обняла меня одной рукой, второй забрала сумку. Зять посмотрел на него и спокойно сказал:
— Мы сейчас уходим. Вы не подходите.
Он моментально стал приличным. Даже обидно, как быстро.
— Да пожалуйста, — сказал он. — Забирайте. Только потом обратно не проситесь.
На улице я вдруг увидела, что на мне разные носки. Один серый, второй с лимонами. И начала смеяться. Смех перемешался со слезами. Дочь испугалась.
— Мам?
— Носки, — сказала я. — Я ушла от домашнего тирана в носках с лимонами. Очень элегантно.
Она тоже засмеялась, но осторожно, сквозь слезы.
В такси дочь держала меня за руку. И я вдруг почувствовала, какая она взрослая. Уже не моя маленькая девочка с косичками, а женщина, которая поняла всё раньше меня.
— Ты давно знала? — спросила я.
— Догадывалась.
— Почему не сказала прямо?
Она посмотрела в окно.
— Говорила. Ты его защищала.
Я хотела возразить. А потом вспомнила: «Он просто устал», «У него сложный характер», «Он долго жил один», «Мы притираемся». Да, защищала. Даже не его. Свою надежду на него.
Ночью он звонил двадцать три раза.
Писал: «Ты всё не так поняла». «Я вспылил». «Ты сама меня вывела». «Вернись, поговорим спокойно». Потом: «Ты неблагодарная». Потом: «Я тебя люблю». Потом снова: «Без меня пропадешь».
Я читала и не отвечала. Только под утро дочь забрала у меня телефон.
— Спи, — сказала она.
— Не могу.
— Тогда просто лежи.
И я лежала. С открытыми глазами. Слушала, как в соседней комнате дочь шепотом разговаривает с мужем, и думала, что самое страшное — не уйти. Самое страшное — понять, сколько раз ты уже почти уходила, но каждый раз сама уговаривала себя остаться.
Утром я умылась и посмотрела в зеркало. Лицо опухшее, волосы торчат, под глазами мешки. Красавица, конечно. Женщина-загадка: загадка в том, как она вчера вообще догадалась надеть ботинки.
Дочь вошла и сказала:
— Ты не глупая, — сказала она так, будто прочитала мои мысли. — Ты просто хотела любви.
И вот тут я заплакала уже по-настоящему. Не тихо, не в полотенце, не под шум воды. Просто заплакала. Дочь сидела рядом и гладила меня по спине. Так же, как я когда-то гладила ее, когда она маленькая разбила коленку.
Через два дня мы поехали за вещами. С нами был зять. Я стояла на лестничной площадке, пока они собирали мои коробки. Он ходил по квартире и говорил:
— Надо же, целая операция. Из-за какого-то салата.
Я не стала объяснять, что дело было не в салате. Думаю, он и сам это прекрасно понимал. Просто салат удобнее. Салат можно высмеять. Салат не звучит страшно. А вот женщина, которая вдруг перестала бояться настолько, чтобы открыть дверь и выйти, — это уже совсем другая история. И для него очень неприятная.




















