— Временно — это когда неделю лежишь в реанимации, — резко ответил он. — А когда десять лет моешь один и тот же пол в одной квартире, это уже хроническое состояние. Я больше так не хочу.
Ольга резко повернулась к плите, подняла крышку кастрюли и с силой опустила обратно.
Грохот получился почти как выстрел.
Василий взлетел над подоконником, а потом тяжело плюхнулся обратно, с ужасом и осуждением переводя взгляд с одного хозяина на другого. Ольга схватила половник с оплавленной ручкой и указала им на входную дверь, как регулировщик жезлом.
— Тогда слушай внимательно, воздухоплаватель несчастный. Эту квартиру я выкупила у своей тётки. Лично. Ещё до нашей свадьбы. Ты сюда приехал с одной спортивной сумкой и старым магнитофоном «Электроника», который позже пропил с приятелями. Машину можешь забирать. Подавись. Только двигатель у неё уже стучит и скоро окончательно развалится. А дачу с плесенью оставь себе, дорогой. Построй там любовное гнездо, дыши грибковыми спорами и укрепляй здоровье.
— Добровольно подписывать соглашение ты не станешь, — процедил Андрей и убрал лист обратно во внутренний карман.
Его пальцы немного подрагивали, но не от страха, а скорее от нетерпения.
— Я предполагал, что ты упрёшься. Значит, решим всё через суд. Получишь ровно то, что положено по закону. Половину. Это называется цивилизованным разводом.
— Цивилизованным? — Ольга сделала шаг вперёд.
Андрей инстинктивно отступил и едва не запутался в куче её трикотажных тапочек у порога.
— Цивилизованно — это предупредить жену хотя бы за месяц, что собираешься уйти. А прожить с человеком тридцать лет, есть с ним из одной посуды, а затем подать судебную повестку, словно десерт на сервировочном столике, — это называется подлостью. Ты не просто так от меня уйдёшь. Я ещё буду приходить к тебе в самых жутких кошмарах.
— Я рассчитывал увидеть истерику, — скучающим тоном заметил Андрей, поправляя воротник, — а получил базарную ругань. Оля, сохрани хоть немного достоинства. Отпусти меня красиво.
— Красиво?
Ольга схватила лежавшие в вазочке на тумбе автомобильные ключи и изо всех сил швырнула их в дальний угол. Брелок с эмблемой машины покатился под батарею.
— Красиво станет, когда я явлюсь в суд и расскажу, как ты три года вытаскивал деньги из семейного бюджета, чтобы снимать своей любовнице квартиру. Думаешь, я ни разу не открывала твой ноутбук? Считаешь меня полной дурой? Пока ты пел в душе оперные арии, я сохраняла снимки всех переводов.
Андрей побледнел всего на мгновение. Затем быстро взял себя в руки, как опытный карточный игрок, которому досталась плохая комбинация, но он ещё надеется обмануть соперника.
— Это только слова. Одни слова. Доказательств у тебя нет. Я давно перевёл всё на закрытые счета.
— Зато у меня отличная память, — Ольга постучала указательным пальцем по виску. — И каждый перевод ты хотя бы один раз отмечал в нашем общем календаре на телефоне. Ты невероятно предсказуем, Андрюша. Как старый утюг: включился, раскалился и обязательно прожёг ткань.
Он больше не произнёс ни слова. Резко развернулся и распахнул дверь.
С лестничной клетки потянуло подвальной сыростью и кошачьей мочой. Андрей шагнул в этот запах, даже не оглянувшись. Дверь за собой не прикрыл, оставив её широко раскрытой, словно сквозняк должен был окончательно вымести его из квартиры.
Ольга осталась стоять в проёме и смотрела, как графитовое пальто исчезает за поворотом лестницы.
Она не плакала. В горле было сухо, а внутри жило странное чувство, будто с неё содрали старую, всю в заплатах, но привычную кожу. Теперь стало холодно, однако холод этот ощущался совершенно иначе.
Спустя три дня в почтовом ящике, замок которого заржавел, кажется, ещё в позапрошлом столетии, Ольга обнаружила толстый официальный конверт.
Внутри лежало не предупреждение, а судебная повестка.
Андрей не терял ни минуты. Действовал так же методично, как когда-то устанавливал полки в ванной комнате. Ему требовались развод, раздел имущества и долгожданная свобода. Желательно немедленно, точно и без лишних эмоций.
Денис приехал вечером — запыхавшийся и разъярённый. Едва войдя, бросил куртку на стул, промахнулся, и та упала на пол. Поднимать её никто не стал.
Сын очень напоминал молодого Андрея: тот же упрямый лоб, так же плотно сжатые челюсти. Только глаза достались Ольгины — внимательные и цепкие.
— Мам, я просто в шоке, — выпалил он, усаживаясь за кухонный стол. — Отец мне звонил. Знаешь, что сказал? «Сын, не вмешивайся в дела взрослых». Представляешь? Взрослых! Ещё пошутил, что если мы будем хорошо себя вести, то он, возможно, оставит нам старый пылесос.
— Невероятная щедрость, — Ольга хрустнула сушкой.
Чай в кружке давно остыл.
— Кстати, пылесос покупала я, в рассрочку, ещё в две тысячи пятом, когда он был безработным. У меня потом три месяца спина болела, потому что я набрала лишние заказы и печатала тексты ночами.
