— Оль, можешь воспринимать это как угодно, но решение я уже принял. Всё закончено. Тридцать лет брака — это не жизнь, а пожизненный срок без права на освобождение. Я больше не хочу быть для всех удобным.
Он произнёс это, даже не потрудившись снять обувь. Стоял посреди прихожей и с выражением брезгливости отодвигал носком начищенного ботинка её старый домашний тапок, задник которого когда-то изгрыз кот. При этом Андрей смотрел не на жену, а куда-то в глубину квартиры, словно приехавший оценщик, прикидывающий стоимость чужого имущества.
На подоконнике, разомлев возле горячей батареи, спал Василий, свесив одну лапу вниз. Из кухни доносился густой запах тушёной говядины и лаврового листа. Ольга снова приготовила то самое мясо, которое муж любил разминать вилкой по тарелке, собирая соус хлебной корочкой. Только сегодня её фирменное блюдо больше подходило не для семейного ужина, а для поминальной трапезы. По их браку.
— Пожизненный срок? — Ольга прислонилась плечом к кухонному косяку и вытерла руки о старое вафельное полотенце с почти исчезнувшими петухами. Полотенце давно истончалось и местами протёрлось, но оставалось мягким, как привычное воспоминание. — Андрей, ты с утра ничего не ел, вот и несёшь ерунду. Давай я положу тебе мясо, ты поешь и успокоишься. Или тебя опять под кондиционером на работе продуло? Я же предупреждала, чтобы не сидел прямо под ним. Потом голова тяжёлая будет.
— Не нужна мне твоя еда! — раздражённо бросил он, стряхивая с рукава пальто невидимую пылинку.
Пальто было совершенно новым, графитового оттенка, будто только что снятым с витрины. От него резко пахло дорогой химчисткой и чем-то чужим, холодным и неприятным.
— Ты меня вообще слышишь, Оля? Я говорю тебе о душе, а ты снова о тарелках! Весь наш брак сводился к еде и хозяйству. К бесконечному: «Надень шарф, простудишься». А я хочу говорить о чём-то возвышенном. Хочу настоящей любви, а не очередной кастрюли борща!
— Ясно, — Ольга коротко усмехнулась.
Её смешок прозвучал сухо, словно кто-то переломил голую ветку.
— Значит, возвышенного захотелось. А кто на прошлой неделе жаловался на давление и просил растереть пятки бальзамом «Звёздочка»? Пушкин? Или, может быть, Лермонтов?
— Не переворачивай всё с ног на голову. Ты всегда так делаешь.
Андрей нервным движением вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. Бумага оказалась плотной и дорогой, с лёгким глянцем. Очевидно, документ готовил профессиональный юрист.
— Квартиру придётся продать. Автомобиль, естественно, оставлю себе — он нужен мне для работы и поездок. Дачу вместе с участком можешь забрать в качестве моральной компенсации. Гараж тоже оставлю тебе, всё равно там сыро и по стенам пошёл грибок. На твои старые банки с соленьями я не претендую. Остальное делим поровну.
Ольга медленно, почти механически подошла к плите, перекрыла конфорку и опустилась на табурет. Тот предательски скрипнул под её весом, будто тихо всхлипнул.
Ей показалось, что внутри груди произошло короткое замыкание. Теперь там будто пахло оплавленной изоляцией, дымом и чем-то уже необратимым.
— Значит, ты всё заранее подсчитал, — сказала она без вопроса, просто фиксируя услышанное. — И автомобиль, и банки, и грибок в гараже. А меня ты тоже внёс в расчёты? Два инфаркта, которые я получила, пока ты поднимал свой бизнес? Бессонные ночи рядом с твоей матерью после перелома шейки бедра, когда я подавала ей судно, пока ты ездил по командировкам и якобы спасал репутацию компании? Зрение, которое я испортила над твоими отчётами, чтобы ты не боялся налоговых проверок?
— Только не начинай эту героическую поэму, — Андрей скривился, словно раскусил кислую таблетку. — Да, ты многое делала. Этого никто не отрицает. Но ты делала всё с таким мученическим выражением лица, Оля. Будто тебя ежедневно распинают на батарее центрального отопления. А мне нужна лёгкость. Женщина, которая не будет пересчитывать каждую потраченную копейку с видом следователя прокуратуры.
— И ты такую нашёл, — спокойно произнесла Ольга. — Лёгкую до полной невесомости.
Андрей гордо поднял подбородок. Морщины на лбу словно сами разгладились. Сейчас он выглядел человеком, который наконец вытащил занозу, мучившую его три десятилетия, и теперь готов был плясать возле костра из старых семейных альбомов.
— Её зовут Наташа. Ей тридцать один. Она не пилит меня, не допрашивает, почему я опоздал на час, и не ходит в том кошмарном трикотажном мешке, который ты почему-то называешь халатом. Она лёгкая, воздушная. Рядом с ней я снова ощущаю себя мужчиной, а не старым домашним псом, которого давно списали и оставили доживать на коврике.
— Воздушная? — Ольга поднялась.
Колени стали ватными, зато голос неожиданно обрёл металлическую твёрдость.
— Это та самая, от которой пахнет сладкой дешёвой жвачкой и чья тональная основа остаётся на воротниках твоих рубашек? Ты серьёзно решил, что я ничего не видела? Каждую субботу я оттирала эту штукатурку с твоей одежды, Андрей. И молчала. Думала, ты поиграешься и вернёшься домой. Но, похоже, ты провалился в эту свою лёгкость, как в глубокую кому.
