— Ну… давай хотя бы досидим нормально. Как взрослые люди.
Я посмотрела на него и впервые увидела не просто неприятного мужчину, а по-настоящему растерянного человека. Сухого, уставшего, чужого даже самому себе. И это было особенно противно. Потому что какая-то часть меня на секунду даже попыталась его пожалеть. А другая тут же рявкнула внутри: «Только не начинай. Ещё его тебе жалеть не хватало».
— Дима, — сказала я уже ровнее. — Взрослые люди так не поступают. Взрослые люди не зовут на свидание человека, который им не нужен, только потому что дома дети настаивают.
— Я тебя не звал. Мы вместе решили встретиться.
— Ну конечно. Ещё скажи, что это я настаивала.
Он вздохнул и замолчал. И в этой паузе стало понятно: можно ещё спорить, но суть уже не изменится. Для него я была не женщиной, а проверкой. Пойдёт или не пойдёт. Щёлкнет или нет. А я, как дура, пришла не на тест, а на свидание.
Я встала. Медленно, чтобы он не увидел, как дрожат руки.
— Я пойду.
Он тоже поднялся.
— Я провожу.
— Не надо.
— Люба…
— Не надо, Дим.
И тут случилось, пожалуй, самое странное за весь вечер.
Я уже надела пальто, уже взяла сумку, уже почти повернулась к выходу, когда к нашему столику подошла официантка — молодая девушка с туго собранными волосами и усталым лицом человека, который за смену насмотрелся на чужие свидания больше, чем хотел.
— Извините, — сказала она, переводя взгляд с меня на него. — Счёт вместе или раздельно?
И мы оба одновременно ответили:
— Раздельно.
Не знаю, что ударило меня сильнее — его признание или это синхронное «раздельно», прозвучавшее как приговор. Девушка кивнула и ушла, а я вдруг рассмеялась. Не истерично. Просто не удержалась.
— Ну вот, — сказала я. — Хоть в чём-то у нас полное совпадение.
Он тоже криво усмехнулся. И на секунду между нами мелькнуло что-то человеческое, почти нормальное. Как будто мы оба поняли, насколько нелепо всё это получилось.
Я расплатилась, намотала шарф и вышла.
На улице было сыро и холодно. Пахло мокрым асфальтом, сигаретным дымом от людей у входа и чем-то сладким из соседней пекарни. Машины шипели по лужам. На набережной темнела вода, и фонари вытягивались в ней длинными ломаными полосами. Город жил своей обычной жизнью, и ему было всё равно, что у одной женщины внутри сейчас злость, обида и, к собственному ужасу, ещё и странная жалость.
Я шла быстро, почти не замечая дороги. В сумке завибрировал телефон. Потом ещё раз.
Конечно, это была Наташка.
«Ну как?»
Я остановилась под фонарём, посмотрела на экран и чуть не написала привычное женское «нормально». Это наше вечное «нормально», под которым может лежать что угодно — от скучного ужина до полного внутреннего разгрома.
Но я ответила честно:
«Представляешь, он пришёл только потому, что дети заставили».
Точки ответа появились сразу.
«В смысле???»
Я шла дальше и печатала на ходу, злясь, промахиваясь мимо букв, стирая и набирая снова. И от самой этой злости становилось чуть легче. Когда рассказываешь, боль как будто раскладывается на слова и уже не так давит.
И тут сзади послышались быстрые шаги.
— Люба! Подожди!
Я обернулась. Дима догонял меня без шапки, в расстёгнутой куртке, и вид у него был уже совсем не такой спокойный, как за столиком.
— Что ещё? — спросила я.
Он остановился в двух шагах, переводя дыхание.
— Я не хотел, чтобы ты ушла, думая, что дело в тебе.
— А в ком?
— Во мне.
— Это я уже поняла.
Он провёл рукой по волосам. С набережной тянуло влажным холодом. Где-то вдалеке сигналили машины. И именно в этот момент мне стало до смешного ясно, насколько мы оба уже не молоды: два уставших человека стоят вечером на ветру и пытаются объяснить то, что надо было понять гораздо раньше.
— Я правда давно никого не могу к себе подпустить, — сказал он. — Дети лезут, потому что боятся за меня. Им кажется, что я живой труп. А я просто… не хочу снова. Не могу. Когда мы переписывались, было легко. Даже хорошо. Но вживую я понял, что у меня внутри всё закрыто. Намертво.
Я молчала.
Потому что теперь слова у него были уже не такие гладкие. И не такие удобные. В них была усталость, от которой не отмахнёшься. И, к сожалению, это очень походило на правду.
— Тогда зачем ты писал, что я тебе нравлюсь? — спросила я почти шёпотом.
Он посмотрел мимо меня, на воду.
— Потому что ты правда понравилась. И, наверное, мне очень хотелось хоть на неделю почувствовать себя человеком, у которого ещё что-то может быть.
Я усмехнулась.
— Очень удобно. Почувствовал — и хватит.
— Наверное, да.
— А обо мне ты подумал?
Он ответил не сразу.
— Нет. Не до конца.
Вот это и было самым больным. Но и самым честным за весь вечер.
Мы снова замолчали. Мимо прошла пара лет тридцати. Девушка громко смеялась, держала мужчину под руку. От них пахнуло дорогим парфюмом и чем-то лёгким, молодым, беспечным. Я почему-то проводила их взглядом дольше, чем следовало.
