— Знаешь, — сказала я, — самое неприятное даже не в том, что ты закрыт. А в том, что закрытые люди почему-то считают, будто могут заходить в чужую жизнь погреться. А потом просто выходить, не оглядываясь.
Он опустил глаза.
— Наверное, ты права.
Мне хотелось сказать что-то ещё. Колкое. Такое, чтобы потом вспоминал и морщился. Но ничего красивого не пришло. Да и сил уже не было.
— Ладно, — сказала я. — Иди домой. И передай своим детям, что живого человека нельзя использовать как тренажёр для папиной социализации.
Он кивнул.
— Передам.
Я развернулась и пошла. На этот раз он меня не окликнул.
Казалось бы, на этом всё должно закончиться. Я пришла домой, сняла сапоги, смыла макияж, села на кухне с кружкой воды и криво усмехнулась сама себе. Почти так и было.
Но ночью, уже ближе к часу, пришло сообщение.
От него.
«Прости. Ты права во всём. Я повёл себя по-свински. Удаляю анкету. И спасибо тебе за честность».
Я прочитала. Потом ещё раз. Не ответила.
Легла. Полежала. Встала. Пошла на кухню. Открыла холодильник. Закрыла холодильник. Как будто там мог лежать ответ на все вопросы, а не вчерашний творог и половина лимона.
Потом снова взяла телефон.
И увидела ещё одно сообщение, отправленное минут через двадцать.
«Кроме одного. Ты мне правда понравилась».
Вот тут я уже села прямо на кровати.
Знаешь, что самое страшное? Не то, что он это написал. А то, что какая-то маленькая, глупая часть меня дрогнула. Потому что мы, женщины, иногда умеем цепляться именно за ту фразу, которая вреднее всего. Не за унижение. Не за пустую неделю. Не за признание «мне никто не нужен». А за это нелепое: «ты мне правда понравилась».
Я ещё долго смотрела в экран, как будто от взгляда там сама проявится истина. Врёт. Не врёт. Сам не понимает. Боится. Манипулирует. Поздно очнулся. Или правда испугался не меня, а того, что рядом со мной в нём шевельнулось что-то живое.
Я не ответила и тогда.
Утром проснулась с тяжёлой головой, как после чужого праздника, на который зря пришла. Сварила кофе. Подошла к окну. Люди шли по своим делам: кто-то вёл ребёнка в садик, кто-то бежал к автобусу, кто-то выгуливал собаку. И мне вдруг стало очень спокойно.
Потому что, как ни странно, этот вечер был не только про унижение. Он был ещё и про одну очень неприятную, но нужную вещь: если человек пустой и закрытый, ты не обязана доказывать ему, что рядом с тобой можно ожить.
Это не женская работа. Не миссия. Не подвиг.
Я допила кофе, снова открыла его сообщение и после долгого молчания всё же написала одну фразу:
«Дима, я не запасной выход из твоего одиночества».
Отправила.
И сразу заблокировала.
А через час, представляешь, разблокировала обратно.
Не чтобы написать. Просто посмотреть, не ответил ли.
И вот тут мне становится по-настоящему неловко за себя. Потому что можно сколько угодно красиво ставить точки, но сердце — вещь упрямая. Оно терпеть не может грамотную пунктуацию. Ему подавай многоточия.
Он так и не ответил.
И, наверное, это к лучшему.
А может, и нет.
Потому что иногда самая честная история в жизни — не та, где кто-то красиво пришёл и остался. А та, где после чужой подлости ты вдруг очень ясно видишь собственную слабость. И впервые не отворачиваешься от неё.
С тех пор прошло две недели. Анкету я не удалила. Хотя очень хотелось, не буду врать. Иногда захожу, листаю лица, закрываю приложение. Иногда смеюсь над собой. Иногда злюсь на него так, будто он отнял у меня не вечер, а что-то большее. А иногда думаю: может, в последнем сообщении он всё-таки не соврал.
Только легче от этого не становится.
Потому что понравиться человеку, который не собирается впускать тебя в свою жизнь, — это вообще одна из самых одиноких женских историй.
И до сих пор я не могу решить только одно.
Он пришёл на то свидание лишь потому, что его дожали дети.
Или всё-таки потому, что хоть на секунду сам захотел проверить, не поздно ли ему ещё быть живым.
