Есть такие фразы, после которых даже музыка в кафе как будто становится громче. У них вкус плохих новостей.
— Говори, — сказала я.
Он коротко выдохнул и посмотрел не на меня, а куда-то в сторону, будто признавался не мне, а стене.
— Меня дети заставили сюда прийти.
Сначала я даже не поняла.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Сын и дочь. Они решили, что мне уже пора «выходить в люди». Хватит сидеть одному. Я отмахивался. А они нашли этот сайт, зарегистрировали меня. Потом увидели, что я переписываюсь с тобой, и стали давить: сходи, встреться, хотя бы один раз.
Он говорил тихо, почти буднично. Как будто рассказывал, что на дорогах с утра скользко.
А у меня в голове ударило только одно слово: заставили.
То есть не захотел. Не потянуло. Не испугался, но всё равно пришёл. Нет. Его просто морально дотащили.
— Подожди, — сказала я, стараясь держать голос ровным. — А вся эта неделя переписки?
Он пожал плечами.
— Ну… переписывались.
— Я вижу, что переписывались. Я спрашиваю: зачем ты писал, что я тебе нравлюсь?
Он потёр лоб ладонью и вдруг усмехнулся каким-то усталым, чужим лицом.
— Люба, ты правда приятная женщина. Очень. Но я вообще никого не ищу.
Вот в этот момент меня будто изнутри облили ледяной водой.
Я смотрела на него и всё ещё слышала, хотя уже не хотела.
— Мне никто не нужен, если честно. Я привык жить один. Не хочу ничего начинать. Ни отношения, ни совместную жизнь — ничего такого. Просто дети считают, что так нельзя. Что я застрял. Что пора уже двигаться дальше.
— А тебе не пора?
— Нет.
Вот так. Без колебаний. Без попытки смягчить удар.
Я улыбнулась — точнее, лицо само сложилось в то, что у женщин называется улыбкой самообороны.
— Великолепно, — сказала я. — То есть всю неделю можно было писать, что я тебе нравлюсь, ждать встречи, спрашивать, люблю ли я джаз, а потом за чашкой кофе сообщить, что тебя сюда фактически прислали насильно и вообще ты никого не хочешь видеть.
Он наконец посмотрел мне в глаза.
— Я не хотел тебя обидеть.
— Но всё-таки пришёл именно за этим? Или это просто побочный эффект?
— Ну зачем ты так…
— А как мне? С пониманием? С благодарностью за честность?
Я говорила тихо, но внутри меня уже трясло. Не потому, что он был любовью всей моей жизни и разбил мне сердце. Нет. Хуже. Он сделал из меня декорацию для чужой семейной терапии. Его дети решили, что папе пора ожить, а папа пришёл пробовать на мне, получится или нет.
Он молчал. Потом сказал:
— Я думал, может, при встрече что-то щёлкнет.
— И?
Он снова замялся.
— Не щёлкнуло.
Господи. Лучше бы он этой чашкой с кофе просто в лоб мне ударил. Честнее было бы.
За соседним столиком кто-то рассмеялся. Бариста включил кофемолку, и резкий звук так точно разрезал воздух, будто само кафе сказало: всё, хватит.
Я отвернулась к окну. По стеклу медленно сползали капли. По улице шла женщина в красной шапке и несла пакет с торчащим багетом. Обычная жизнь. Ничего не случилось. Только внутри у меня неприятно осел какой-то тяжёлый осадок.
— Знаешь, что самое мерзкое? — спросила я, не поворачиваясь к нему. — Даже не то, что я тебе не нужна. Это бывает. Люди вообще не обязаны друг другу нравиться. Самое мерзкое — что ты всё понимал заранее. И всё равно писал.
— Я не понимал заранее.
— Не ври хотя бы сейчас.
Он сжал губы. Потом заговорил другим тоном — без прежней мягкости.
— А что ты хотела? Чтобы я сразу написал: «Здравствуйте, я сломанный, ничего не хочу, дети пытаются меня социализировать»? Кто бы мне вообще после этого ответил?
Вот тогда меня и пробрало по-настоящему.
Потому что в этой фразе было всё. И расчёт. И трусость. И та самая привычка сначала взять чужое внимание, тепло, надежду, а потом сделать вид, что ничего особенного не произошло.
— То есть ты просто решил красиво себя подать? — тихо спросила я.
— Не передёргивай.
— Я? Дима, ты неделю морочил мне голову.
— Я просто общался.
— Нет. Ты писал, что я тебе нравлюсь.
— Ну нравилась… по переписке.
Я чуть не рассмеялась. От жалкости этого оправдания.
— По переписке? Очень удобно. И главное, безопасно.
Он откинулся на спинку стула. Вид у него стал уставший, даже раздражённый. Будто это я испортила ему вечер.
— Люба, мне вообще тяжело всё это. Я давно один. После жены… в общем, неважно. Дети думают одно, я — другое. Я пришёл. Я хотя бы сказал честно.
— Посреди ужина, — кивнула я. — Очень благородно.
И тут я вдруг поняла: ещё чуть-чуть — и расплачусь. Не из-за него даже. Из-за себя. Из-за этого бежевого пальто. Из-за облепихового чая, который я вовсе не хотела. Из-за того, что в пятьдесят один год ты вроде бы уже умная женщина, а всё равно каждый раз приходишь на такие тонкие места в себе без всякой брони.
Я отпила чай. Он успел остыть и стал неприятно кислым.
— Ладно, — сказала я. — Спасибо за правду. Пусть и с опозданием.
Я потянулась к сумке, но он сразу наклонился вперёд.
— Подожди. Не уходи вот так.
— А как? Под марш Мендельсона?
