Три года я была его любовницей и искренне верила, что значу для него больше остальных. А потом однажды увидела его жену — и в тот момент всё встало на свои места.
Он твердил, что она его не понимает. Такие слова говорят многие, я теперь это знаю. Но когда тебе двадцать шесть, а взрослый, привлекательный мужчина с дорогим ароматом на коже смотрит прямо в глаза и произносит: «Только рядом с тобой я могу быть собой», ты не вспоминаешь, что это банальность. Ты думаешь только одно: я не такая, как все. Он выбрал именно меня.
Его звали Дима. Сорок один год. Руководитель отдела в строительной компании. Высокий, с ранней сединой на висках — той самой, которая не старит, а добавляет шарма. Большие уверенные руки. Низкий спокойный голос. Когда он говорил, хотелось просто молча слушать, даже если речь шла о бетонных перекрытиях.
Познакомились мы на конференции. Я тогда работала младшим аналитиком всего третий месяц, стояла в новых туфлях, которые ужасно натирали. Он выступал как спикер — костюм, уверенность, легкая улыбка. После выступления подошёл и спросил: «Выпьете кофе?» Конечно, я согласилась.
За кофе он рассказывал о работе, проектах, своих планах. Я слушала, смеялась, кивала. Во время второго кофе-брейка он вдруг замолчал, внимательно посмотрел на меня и сказал:
— Я женат. Сразу должен это сказать.
И я — наивная, молодая, глупая — восприняла это как достоинство. Как честность. Как порядочность. Мне показалось: раз он не скрывает, значит, уважает меня.
— У нас с женой давно всё тяжело, — продолжил он. — Формально мы вместе, а на деле просто соседи. Держимся только из-за детей.
Дети. Их было двое. Сын и дочь. Он быстро показал мне фотографию в телефоне. Светловолосые, красивые. Я даже не запомнила их лиц — мне тогда совсем не хотелось их запоминать.
— Я ничего от тебя не требую, — сказал он. — Просто ты мне очень нравишься.
Я ответила: «Ты мне тоже». И с этого всё началось.
Три года — это уже не случайная интрижка, не ошибка, не что-то проходящее. За три года возникает привязанность, привычка, чувства. Это уже часть жизни.
Вторник и четверг стали нашими днями. Он приезжал после работы, примерно к семи. Мы ужинали — я старалась готовить что-нибудь хорошее. Разговаривали: он говорил, я слушала. Потом он оставался до десяти, иногда до одиннадцати.
— Мне надо ехать. Жена начнет звонить.
Жена. Только так. Без имени. Он ни разу не назвал её по имени. Будто, если не произносить имя, её и нет. Будто она не человек, а просто некая формальность, обстоятельство, фон.
Я тоже не спрашивала, как её зовут. Мне было удобнее ничего не знать. Пока она оставалась просто «женой», без лица и без имени, мне легче было не думать, не чувствовать вину и продолжать считать себя особенной.
А он именно так меня и называл. Особенной. Каждый вторник и каждый четверг. С ней у него якобы была обязанность, рутина, жизнь «ради детей». А со мной — якобы настоящее.
— Только с тобой я могу быть собой, — говорил он. — С ней я муж, отец, кормилец. А с тобой я живой.
И я верила. Все эти три года верила. Ждала вторников и четвергов. Засыпала одна, просыпалась одна, а между этим были два вечера в неделю, когда я переставала быть одна. Когда рядом был он — тёплый, большой, пахнущий дорогим парфюмом.
Я сознательно старалась не думать о ней. Совсем. Но иногда она всё-таки проскальзывала в моих мыслях.
Он звонил ей при мне — коротко, сухо, по-деловому. «Да, задержусь. Совещание. Нет, не поздно. Целую». Он говорил ей «целую», а через минуту целовал меня. Те же губы, то же слово. Где-то была ложь, где-то правда. И я убеждала себя, что правда — со мной.
Однажды он пошёл в душ, а телефон остался на тумбочке. Экран загорелся. На нём было сообщение: «Не забудь купить молоко. И хлеб. Целую».
Молоко. Хлеб. И от этих простых слов мне вдруг стало тяжело. Потому что это были не слова безликой «жены». Это был живой человек, который ждал его дома, который утром нальёт себе чай с молоком, намажет хлеб маслом, напишет ему «целую» и будет ждать его возвращения.
Мне было удобно видеть себя жертвой. И я должна признать это честно: мне действительно было удобно.
Я была молодой, одинокой, влюблённой. Он — женатым, якобы несчастным, якобы застрявшим. Она — холодной, скучной, не понимающей. В этом треугольнике я отводила себе роль самой важной, самой живой, самой нужной.
О нашей связи знала только Света. Больше никому я не рассказывала — мне было стыдно. Но ей призналась ещё в первый месяц, когда не могла удержать это в себе.
— Свет, он женат.
— Прекрасно, — ответила она. — И что дальше?
— Он говорит, что с женой у них всё только на бумаге. Что они как соседи.
— Все так говорят.
— Он не такой.
— Они все «не такие».
Света не одобряла это. Не осуждала в лицо, но и не принимала. А это совсем разные вещи. Когда тебя осуждают — говорят прямо, что ты не права. Когда не одобряют — могут молчать, но ты и так всё видишь.
