О теме Димы она замолчала на три года. Не вообще, а именно об этом. Мы продолжали дружить, пить кофе, ходить куда-то вместе, но о нём не говорили. Между нами как будто выросла прозрачная стена, и мы обе делали вид, что её нет.
За всё это время я ни разу не видела его жену. Не знала, как она выглядит, сколько ей лет, кем она работает. Не знала даже, какого она цвета волос, какого роста, какая у неё фигура. Он о ней не рассказывал, я не спрашивала. У нас как будто молчаливо действовало правило: её не существует. В нашей истории были только он и я.
Конечно, я всё равно её представляла. Особенно по ночам, когда он уезжал, а я оставалась одна на холодной подушке. В моём воображении она была серой, измученной, в халате и домашних тапочках. С тусклым взглядом и поджатыми губами. Женщиной, которая давно перестала быть женщиной и превратилась в предмет интерьера его жизни. Женщиной, которую невозможно любить.
Мне очень нужно было думать о ней именно так. Потому что если бы она оказалась красивой, живой, яркой — тогда кем была бы я? Тогда я переставала быть избранной. Тогда я становилась просто женщиной, с которой он встречается два раза в неделю, а потом возвращается к своей настоящей жизни.
Я увидела её в марте. Совершенно случайно. Без слежки, без попыток что-то выяснить, просто случайно.
Это была суббота. Торговый центр. Я ехала вверх на эскалаторе и вдруг на встречном, который двигался вниз, увидела Диму. Рядом с ним были дети — мальчик и девочка, те самые с давней фотографии, только уже подросшие. Мальчику было лет двенадцать, он был в наушниках. Девочке — около девяти, и она держала отца за руку. А рядом шла женщина.
Его жена.
Я узнала её не по лицу, а по нему. По тому, как он положил ей руку на плечо. Этот жест был таким естественным, таким привычным, без показухи. Рука на плече, лёгкое сжатие пальцев — так касаются только тех, кто свой, кто рядом по-настоящему, когда жест рождается сам собой.
Мне он никогда так руку не клал. Меня он держал за талию. Её — за плечо. И эту разницу я почувствовала мгновенно. Она ударила сильнее всего.
Эскалатор поднимал меня вверх, их вёз вниз. Я видела их буквально три секунды. Но этих трёх секунд хватило с головой.
Она не была ни серой, ни потухшей. Она была обычной. Живой. Настоящей. Тёмные волосы, собранные в хвост. Джинсы, куртка, кроссовки. Без заметного макияжа, а может, с таким, который выглядит естественно. Лицо у неё было подвижное, живое. Она что-то сказала дочке, наклонилась, поправила ей шарф. Девочка рассмеялась.
И она тоже засмеялась. Его жена смеялась. И Дима — мой Дима — посмотрел на них и тоже улыбнулся. Не для меня, не мне. Он меня даже не заметил. Это была совсем другая улыбка — домашняя, тёплая, настоящая. Та, которой улыбаются своим.
Всего три секунды. Потом они уехали вниз, а я поднялась наверх и остановилась у витрины магазина обуви, не в силах двинуться.
Потому что за эти три секунды я увидела всё то, от чего три года закрывала глаза.
Он не был несчастным. Он не был просто соседом в своём браке. Он не был человеком, который живёт с женой лишь формально. Он был мужем и отцом. Мужчиной, который кладёт руку на плечо своей жене и улыбается дочери. Мужчиной, который едет с семьёй в торговый центр в субботу — в то время, как я сижу одна дома и жду вторника.
И она была не скучной и не бесцветной. Она была живой женщиной, которая смеётся, поправляет дочери шарф, ходит в кроссовках, а не в домашних тапках. Женщиной, которая вечером действительно выпьет чай с тем самым молоком, которое он купит по дороге. Женщиной, которая пишет ему «целую», и он отвечает ей тем же. Потому что именно она — его настоящая жизнь.
А я была всего лишь вторником и четвергом. Двумя вечерами из семи. Двумя вечерами, после которых он возвращался домой — к ней и к детям.
Когда я приехала к себе, я просто села на кухне. Было чувство, будто земля уходит из-под ног. Не резко, а медленно, как если бы тонул корабль — плавно и неотвратимо.
Три года.
Три года я называла себя особенной. А на деле была просто пунктом в расписании. Вторник. Четверг. Как занятия в зале. Как уборка. Как что-то регулярное, привычное, удобное.
Ему была нужна не я как единственная женщина. Ему нужна была отдушина. Место, куда можно прийти, снять пиджак, расслабиться, почувствовать себя моложе — а потом спокойно вернуться в свою главную жизнь.
А я? Я ждала. Все три года ждала, что он всё-таки уйдёт от неё. Что однажды выберет меня. Что закончится эта его «формальность» и начнётся что-то настоящее. Каждый вторник я спрашивала об этом глазами: «Когда?» И каждый вторник он отвечал мне не словами, а поцелуем в лоб: «Подожди. Скоро. Дети подрастут. Всё изменится».
Но ничего не менялось. Совсем ничего. Только я становилась старше. Двадцать шесть. Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять. Три года, которые могли быть моей жизнью, а ушли на ожидание человека, который никогда не принадлежал мне целиком.
Во вторник он приехал, как обычно. К семи. С цветами, с бутылкой вина, с улыбкой.
