— Привет, красавица. Соскучилась?
Я смотрела на него и видела уже не того мужчину, которого любила три года. Передо мной сидел не человек, который якобы выбрал меня, а человек, который вообще ничего не выбирал. Он просто взял всё сразу. Жену, детей, дом, стабильность — и меня тоже. Как приятное дополнение. Как десерт после основного блюда.
— Дим, — сказала я. — Сядь.
Он сел. По моему лицу понял, что что-то произошло.
— Я видела твою жену. В субботу. В торговом центре.
Он не побледнел и не начал оправдываться. Просто на секунду застыл. Как зверь, который почувствовал опасность и решает, как себя вести.
— И что? — спокойно спросил он.
— Ты положил ей руку на плечо. Мне ты так никогда руку не клал. Меня держал за талию, как любовницу. Её — за плечо, как жену.
— Маша, это просто привычка, я не…
— Она смеялась, Дим. Она смеялась. А ты три года рассказывал мне, что она потухшая, скучная, что между вами давно всё умерло. Она не потухшая. Она живая. Нормальная. Она поправляла дочке шарф и смеялась. А ты стоял рядом и улыбался.
— Маша…
— Ты не несчастный муж. Ты просто очень жадный человек. Тебе мало одной жизни. Тебе нужны две. Одна — с ней, настоящая, с хлебом и молоком. Другая — со мной, по вторникам, чтобы чувствовать себя моложе. Я для тебя как спортзал. Тренажёр для самооценки.
— Всё не так.
— А как тогда? Три года, Дим. Три года ты приезжаешь ко мне два раза в неделю, говоришь, что я особенная, а потом возвращаешься домой. К жене. К детям. К своей настоящей жизни. А я остаюсь здесь одна. В квартире, которая пахнет тобой два вечера в неделю, а в остальные дни пахнет пустотой.
Он молчал. Не спорил. Не оправдывался. Не говорил, что уйдёт от неё. И в этом молчании было всё, что мне нужно было услышать. Он молчал, потому что сказать было нечего. Потому что он никогда не собирался ничего менять. Потому что его всё устраивало. Две жизни вместо одной.
— Уходи, — сказала я.
— Маша, давай спокойно поговорим…
— Уходи, Дим. И больше никогда не приезжай.
Он ушёл. Цветы и вино так и остались на столе. Я сразу выбросила и то и другое в мусор вместе с упаковкой. Просто из злости.
А потом расплакалась. Не из-за него. Из-за себя. Из-за той двадцатишестилетней девочки, которая поверила в красивую ложь. Из-за трёх лет, которые я отдала чужой жизни. Из-за своих вторников и четвергов, которые могли принадлежать мне самой.
Он звонил. На следующий день, потом ещё, потом через неделю. Писал сообщения: «Маша, ты мне нужна». «Давай поговорим». «Я не могу без тебя».
Я не ответила ни разу. Ни на звонки, ни на сообщения. Заблокировала его только через месяц, когда поняла, что каждое уведомление — это крючок, на который я ещё могу сорваться. Без крючка было легче.
Свете я рассказала обо всём спустя два месяца. Пришла к ней домой, села на кухне и выложила всё: эскалатор, рука на плече, шарф, смех.
Она молча слушала. Не сказала ни «я же говорила», ни «сама виновата». Просто слушала и подливала мне чай.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала я ей. — Не то, что он мне врал. Люди врут. Страшнее другое. Я три года ненавидела женщину, которую даже не знала. Я придумала её себе — бесцветной, скучной, в тапочках. Сделала из неё пустое место, только чтобы не чувствовать вины. А она живая. Настоящая.
— И что ты имеешь в виду?
— Она такая же женщина, как и я. Которая любит мужа. Которая ждёт его вечером. Которая пишет: «Купи молоко, целую». А муж вместо магазина едет ко мне. А она остаётся дома с детьми и думает: совещание, пробки, задержался. И верит. Точно так же, как я верила в то, что я особенная.
Света снова молчала. Потом тихо сказала:
— Ты не виновата.
— Виновата. Не в том, что влюбилась. А в том, что три года разрешала себе не думать. Не думать о ней. Не думать о детях. Думать только о своём чувстве, о своём «я особенная». Это и есть эгоизм. Красивый, романтичный, с цветами и вином — но всё равно эгоизм.
— И с его стороны тоже.
— Да. Но за него я не отвечаю. Только за себя.
