К тому моменту, когда я вернулась домой, усталость была такой, будто меня выжали до последней капли.
И тогда я увидела сумки.
Кертис спустился до последней ступени и остановился в нескольких шагах от меня. На нём была свежая рубашка, часы сверкали на запястье, а вся его поза излучала не траур, а облегчение. Он выглядел так, словно только что вышел на свободу.
— О чём ты вообще говоришь? — с трудом выдавила я.
— О свободе, — ответил он. — Отцовское состояние переходит ко мне. А значит, мне больше незачем делать вид, будто наш брак имеет смысл. Ты была полезна, пока нужна была сиделка. Теперь эта глава закрыта.
Я смотрела на него, словно сам язык вдруг перестал что-либо значить.
— Я твоя жена, — сказала я. — Я заботилась о твоём отце, потому что он был мне дорог. Потому что ты был мне дорог.
— И я благодарен за оказанную услугу, — спокойно ответил Кертис.
Потом сунул руку в карман, достал чек и небрежно бросил мне. Листок плавно опустился к моим ногам.
Десять тысяч долларов.
Не подарок. Не поддержка. Не раскаяние.
Оплата.
— Считай это компенсацией, — сказал он. — За уход, поручения, эмоциональный труд и всё прочее, что вы, женщины, сейчас так любите подсчитывать. Забирай и уходи до приезда моего юриста. У меня другие планы на этот дом.
Унижение ударило так сильно, что я чуть не пошатнулась.
— Ты не можешь говорить это всерьёз.
— Ещё как могу, — ответил он, и его улыбка стала острее. — Этот дом скоро станет местом для совсем другой жизни. Легче. Красивее. Изящнее. Если честно, здесь пахнет старостью. И тобой.
Я не помню, в какой момент заплакала. Помню только, что лицо вдруг стало мокрым — и я ненавидела его за то, что он это видел.
Я пыталась вразумить его. Напоминала о десяти годах вместе, о годовщинах, потерях, клятвах, данных при свидетелях и перед Богом.
Ему стало скучно ещё до середины моей речи.
— Не унижайся, — сказал Кертис. — Сентиментальность — это не юридический аргумент.
Потом он посмотрел в сторону коридора и бросил:
— Господа, прошу.
Из бокового прохода вышли двое охранников. Я много раз видела этих мужчин на приёмах: они вежливо кивали мне, открывали двери гостям, провожали машины.
Теперь ни один из них не мог поднять на меня взгляд.
— Миссис Хейл, — осторожно сказал один, — нам нужно, чтобы вы прошли с нами.
Когда они вывели меня наружу, уже шёл дождь. Холодные струи мгновенно промочили волосы, пальто, остатки достоинства.
Я обернулась только один раз.
Кертис стоял на площадке второго этажа с бокалом шампанского в руке и смотрел на меня так, будто купил билет в первый ряд на моё падение.
Ту ночь я провела в машине на парковке круглосуточного супермаркета на окраине города. Надо мной жужжали лампы, и каждый раз, когда кто-то катил тележку мимо, я просыпалась с бешено колотящимся сердцем — словно меня снова и снова вышвыривали из дома.
Я прокручивала в голове последние три года: руку Артура в моей ладони, вопросы Кертиса о завещании, чек, летящий на пол как оскорбление с подписью.
К рассвету я уже не могла отвернуться от одной правды: мужчина, которого я любила, никогда не существовал в том виде, в каком он был мне нужен.
Следующие недели оказались серыми, унизительно практичными. Я сняла маленькую квартиру с облупленной краской на стенах и батареей, которая жила своей жизнью. Смирилась с тем, что половина моей одежды пахнет сыростью и разбитым сердцем. Начала собирать документы, потому что бумаги о разводе пришли с пугающей скоростью.
Кертис хотел стереть всё быстро, чисто и без следов.
Он хотел, чтобы меня не стало в его новой жизни ещё до того, как она начнётся по-настоящему. Думаю, больше всего его пугало то, что я видела его настоящего — не того, которым восхищались нужные люди, а того, кем он был без свидетелей.
На третьей неделе, когда я поднималась по лестнице с пакетами продуктов, зазвонил телефон. На экране высветилось: Sterling & Rowe, Attorneys at Law.
Сердце так резко ударило, что я едва не выронила пакет.
— Миссис Хейл, — произнёс спокойный мужской голос, когда я ответила. — Это Мартин Стерлинг, исполнитель завещания Артура Хейла. В пятницу в десять утра состоится официальное оглашение. Ваше присутствие обязательно.
Я остановилась посреди лестничной площадки, вцепившись в перила.
— Моё? — переспросила я. — Почему обязательно моё?
— Это будет объяснено при оглашении, — безэмоционально ответил он. — Пожалуйста, приходите.
Через час мне позвонил Кертис. Не спросил, как я. Не стал делать вид, будто способен на вежливость дольше трёх секунд.
— Понятия не имею, зачем Стерлинг вообще тащит туда тебя, — раздражённо сказал он. — Отец, вероятно, оставил тебе какую-нибудь безделушку. Браслет, записку или ещё какую стариковскую сентиментальность. Придёшь, подпишешь бумаги и, ради Бога, не устраивай сцен.
Его презрение уже не резало так, как раньше. Наверное, у боли есть предел: перейдя его, некоторые удары уже не чувствуешь.
— Я буду, — ответила я и завершила разговор прежде, чем он успел продолжить.
