Однажды вечером, после особенно тяжёлого дня, он взял меня за руку своими сухими, почти бумажными пальцами и тихо сказал:
— Ты не должна проходить через это одна. Особенно когда у меня есть сын.
Я ответила так же, как отвечала всегда:
— Вы семья. И Кертис вас любит. Просто он не умеет это показывать.
Даже самой мне эти слова показались заученными.
Артур горько усмехнулся.
— Ванесса, мужчина показывает, кто он есть на самом деле, тогда, когда за это нельзя ничего получить. Не строй жизнь на оправданиях.
Я не знала, что сказать. Поправила ему одеяло, подкрутила лампу и сделала вид, что его слова не задели меня слишком глубоко.
Теперь я понимаю: именно тогда правда впервые постучалась в мою дверь, а я сделала вид, что не слышу.
Кертис приезжал ровно настолько часто, чтобы это заметили. Появлялся в дорогом пальто, пахнущем парфюмом и городом, склонялся над постелью отца с лицом заботливого сына. Но стоило Артуру задремать или медсестре выйти, он поворачивался ко мне и шёпотом спрашивал:
— Он что-нибудь говорил о завещании?
Сначала мне казалось, что это нервное.
Потом я поняла: это жадность.
— Кертис, — однажды прошептала я потрясённо, — твой отец ещё жив.
Он лишь пожал плечами и поправил запонки, будто это я говорила глупости.
— Именно поэтому важно не упустить момент, — ответил он. — Такие люди, как мой отец, не оставляют незакрытых вопросов, если их не подтолкнуть.
После этого он улыбнулся, как будто сказал что-то остроумное, поцеловал меня в щёку и ушёл вниз принимать деловой звонок, пока его отец рвал кровью в таз, который держала я.
Особенно хорошо я помню одну страшную ночь. Снаружи бушевала гроза, на несколько минут отключилось электричество, а Артур, полубредя, так сильно вцепился мне в запястье, что было больно. Ему казалось, что он снова в молодости — спит в кабинете и молится, чтобы банк не забрал всё.
Когда свет вернулся, он посмотрел на меня и еле слышно спросил:
— Ты всё ещё здесь?
В тот миг в его лице было что-то детское, беззащитное, почти испуганное.
— Да, — ответила я. — Я здесь.
Он закрыл глаза, и из-под ресниц выкатилась слеза.
— Это больше, чем я могу сказать о собственном сыне, — прошептал он.
Последний ясный разговор у нас состоялся за три дня до того, как он впал в кому. Свет был серым, тусклым, а комната пахла антисептиком и старым кедром от мебели, которую Артур отказывался менять.
Он попросил открыть шторы — хотел видеть деревья.
— Ты же понимаешь, что он избавится от тебя, как только решит, что ты больше не нужна? — сказал он, не глядя на меня. Голос у него был слабый, но разум — ясный, как лёд. — Я должен был вырастить сильного человека. А вырастил зависимого от восхищения.
У меня сжалось горло, но я всё равно попыталась улыбнуться:
— Вы устали. Вам не стоит сейчас думать обо мне.
— Поэтому я как раз и думаю, — ответил он.
Потом повернул голову, и в его глазах на миг снова вспыхнула прежняя сталь.
— Ты единственный человек в этом доме, кто любил без расчёта. Никогда не путай доброту со слабостью, Ванесса. Мир и так делает это слишком часто.
Я хотела спросить, что он имеет в виду. Хотела понять, почему он звучит так уверенно, будто уже знает развязку истории, в которой я ещё только пыталась выжить.
Но его скрутил кашель, а когда он закончился, сил на разговор у него уже не осталось.
Через три дня Артур умер перед самым рассветом.
Комната была почти тёмной, только из коридора лился тёплый янтарный свет. Его рука лежала в моей, когда дыхание вдруг изменилось.
Я никогда раньше не слышала, как комната может стать настолько тихой за одно мгновение.
Я позвонила врачу. Потом в похоронное бюро. Затем — Кертису. Он ответил только после четвёртого звонка и сначала говорил раздражённо, пока я не произнесла:
— Твоего отца больше нет.
Последовала короткая пауза, и его голос мгновенно изменился. В нём тут же появилась идеально сыгранная скорбь.
На похоронах Кертис отточил эту роль до совершенства. В идеально сидящем чёрном костюме, с чуть опущенными плечами и шёлковым платком в руке, он говорил с инвесторами, партнёрами и друзьями семьи голосом, полным благородного страдания. Если бы за горе вручали награды, он вышел бы на сцену дважды.
Я стояла рядом с гробом совершенно опустошённая. Артур не был мне родным по крови, но в последние годы стал тем, в ком я нуждалась, сама того не понимая: свидетелем, защитником, трудным, умным человеком, который видел меня настоящую.
На кладбище ветер резал лицо ледяными порывами. Кертис красиво плакал на публику и проверял телефон, когда никто не смотрел.
Я заметила это. И внутри меня что-то едва слышно треснуло — как первая тонкая трещина на льду.
Через два дня после похорон я с утра занималась делами, которые Кертис назвал «слишком изматывающими». Я была в администрации кладбища, подписывала счета за цветы, оформляла благотворительное пожертвование в фонд помощи онкобольным — Артур однажды говорил, что хотел бы этого.
