Первое, что я увидела, вернувшись домой, — это две большие дорожные сумки у входной двери.
Вся моя жизнь была собрана и выставлена наружу. Одна из сумок лопнула по шву, и из неё торчала моя любимая шёлковая блузка — белая, словно поднятый флаг капитуляции.
На секунду я даже подумала, что в доме побывали воры.
Но затем сверху донёсся тонкий звон хрусталя.
Я подняла голову и увидела мужа, Кертиса. Он медленно спускался по лестнице с бокалом шампанского в руке и с такой улыбкой на лице, что у меня внутри всё похолодело. Это не было лицо человека, скорбящего по отцу. И уж точно не выражение мужчины, который собирается поддержать жену.
— Ванесса, — произнёс он почти лениво, будто речь шла о выборе ресторана, а не о крахе брака. — Отлично, ты вернулась. Я надеялся обойтись без лишней драмы.
Я стояла у порога, всё ещё сжимая в руке ключи. С края плаща на мраморный пол стекали капли дождя.
— Что это? — спросила я, хотя где-то внутри уже знала ответ.
В огромном холле мой голос прозвучал тихо и жалко, растворившись в холодной тишине дорогого дома.
Кертис сделал глоток шампанского и только потом ответил:
— Это конец. Отец умер, а вместе с ним закончилась и вся эта договорённость. Какое-то время ты была полезной, Ванесса. Теперь ты просто лишний груз.
Если бы он ударил меня, было бы не так больно.
Мы прожили вместе десять лет. За это время я прощала ему то, что нельзя было прощать: эгоизм, тщеславие, вечную жажду восхищения. Я называла это амбициями, потому что любила его.
Или, возможно, любила не его, а образ мужчины, которым он, как мне казалось, однажды станет. В этом и заключалась настоящая трагедия: целое десятилетие я любила возможность, упрямо не желая видеть реального человека перед собой.
Когда мы познакомились, Кертис обладал тем особым магнетизмом, который часто бывает у опасных людей. Он умел смотреть так, что тебе казалось: быть замеченной им — это особая привилегия. Он смеялся в нужный момент, говорил уверенно и создавал впечатление, будто жизнь — это закрытый клуб, а ключ от входа есть только у него.
Тогда я приняла уверенность за силу характера. Я думала, его резкость — всего лишь следствие давления, ведь он был сыном Артура Хейла, человека, который собственными руками построил империю недвижимости стоимостью в семьдесят пять миллионов долларов. Мне казалось, однажды Кертис повзрослеет, смягчится, станет тем, кем должен быть.
Однажды Артур сказал мне:
— Любое здание показывает свои слабые места под нагрузкой. Хрупкий фундамент может скрываться годами, но рано или поздно стены начинают говорить.
Тогда я решила, что он рассуждает о бизнесе.
Позже поняла: он говорил о собственном сыне.
Сначала мой свёкор не был простым человеком. Он был блестящим, требовательным, гордым. Он выстроил свой мир на инстинкте, железной воле и бессонных ночах. Даже в семьдесят с лишним лет он входил в комнату так, что остальные сразу чувствовали себя неподготовленными.
Но болезнь умеет ставить на колени даже сильнейших.
Когда к Артуру пришёл рак, он пришёл без жалости и без достоинства. За несколько месяцев человек, который держал в голове сделки, небоскрёбы и участки земли, начал с трудом поднимать ложку.
Кертис не выдерживал смотреть на его угасание. Во всяком случае, именно так он объяснял своё поведение окружающим. Он называл это «эмоциональной самозащитой». Говорил, что больницы давят на него, лекарства вызывают тревогу, а «негативная энергия» мешает сосредоточиться.
Сначала я его защищала. Говорила Артуру, что Кертис просто растерян, что каждый переживает боль по-своему, что не все умеют смотреть в лицо смертности.
Артур слушал молча, а потом бросал на меня долгий усталый взгляд, в котором читалось: я знаю правду.
Поэтому рядом осталась я.
Я выучила расписание лекарств, правила обработки ран, номера экстренных служб и научилась различать, когда Артуру действительно больно, а когда он скрывает боль, потому что ненавидит казаться слабым. Я понимала по одному только дыханию, насколько тяжёлой будет ночь.
Рак срывает все церемонии. Он оставляет лишь резкий свет, испачканные простыни, дрожащие руки и ту честность, от которой большинство людей бегут всю жизнь.
Я мыла Артура, когда ему было плохо. Меняла постель среди ночи, растирала ему спину, когда приступы тошноты накатывали волнами, сидела рядом в часы бреда, вызванного морфием и температурой. Иногда он называл меня именем своей покойной жены. Иногда разговаривал с людьми, которых уже тридцать лет не было в живых.
Утром, когда боль ненадолго отступала, я читала ему газету. Дольше всего он держался за финансовые страницы, но потом перестал притворяться, будто ему ещё интересны рынки, и просил читать некрологи.
— Это единственный честный раздел, который там остался, — ворчал он.
Я смеялась, даже когда хотелось плакать.
Постепенно между нами что-то изменилось. Человек, который когда-то смотрел на меня как на ещё один элемент в жизни своего сына, начал мне доверять. Когда приходили медсёстры, он звал меня. Если я выходила за продуктами, спрашивал, скоро ли вернусь.
