Он пришёл на кухню с телефоном, сел у окна на стул справа, хотя слева было удобнее, и начал есть, не выпуская телефон из рук. Молча, не поднимая глаз.
Потом снова ушёл к себе. Я убрала со стола, вымыла посуду, повесила полотенце на крючок и выключила свет.
На пятый день я попыталась поговорить с ним по-настоящему.
Вечером, когда он вышел на кухню за водой, я спросила, как ему наш город. Он ответил: «нормально, серенько». Я спросила, успел ли посмотреть что-нибудь, кроме университета.
Он сказал, что один раз дошёл до центра, но смотреть там нечего. Я хотела рассказать ему про старый парк, где даже в марте бывает красиво, но он уже наливал воду и смотрел в телефон.
— Кирюша, — сказала я, — расскажи хоть немного о себе. Как живёшь? Как учёба?
Он поднял голову и посмотрел на меня с лёгким удивлением, словно вопрос показался ему лишним.
— Нормально. Учусь. Всё хорошо.
— Друзья есть?
— Есть.
— А девушка?
— Тёть Галь. — В голосе появилось снисхождение, как у взрослого человека, которому задают глупый вопрос. — Зачем тебе это?
— Просто интересно. Ты же мой племянник.
Он поставил стакан на стол.
— Ну есть девушка. Всё?
— Всё, — сказала я.
Он ушёл в комнату. За стеной снова включилась музыка.
Я осталась на кухне и пила чай. За окном было темно. Римма сказала: «Он тихий, ты его не заметишь». И ведь не соврала. Я действительно почти не замечала его всю неделю. Просто готовила, стирала, уходила на работу как можно тише. Была в своей квартире — и при этом чувствовала себя в ней чужой.
Я думала о своих детях. Они тоже в этом возрасте уходили в себя, сидели за столом, отвечали «нормально» и смотрели в телефон. Потом выросли, и разговоры появились сами собой: о работе, о детях, о какой-то мелочи.
Иногда звонят просто так, без повода. Может, и Кирилл когда-нибудь станет таким. Может, лет через десять вспомнит тётю Галю. Привезёт что-нибудь с юга и скажет спасибо за ту неделю. Хотя нет. Он не из таких. К пятому дню я уже это поняла.
В воскресенье у меня выпала дежурная смена. Завод по воскресеньям тише: меньше людей, меньше шума. Я ходила по цеху, проверяла, считала, подписывала. Мне нравится работа, когда она идёт сама собой: не думаешь, просто делаешь, а голова свободна для чего-то другого.
В тот день голова была свободна для одной мысли: племянник уезжает, и дома снова станет тихо. Я вернусь на свой диван. Может, схожу к Любе. Мы давно нормально не виделись, всё только на работе. Может, даже в кино выберемся — она давно зовёт.
Домой я ехала на трамвае. За окном темнело, горели фонари, в домах светились тёплые окна. Я смотрела на них и почти ни о чём не думала.
В прихожей не было рюкзака. Не было кроссовок. Не было зарядки, которую Кирилл в первый день протянул к розетке и которую я каждое утро осторожно обходила, чтобы не задеть.
Постельное бельё лежало на диване ровной стопкой. Сложено аккуратно. На столе лежала записка.
Я взяла её и прочитала.
Потом положила обратно. Прошла на кухню, налила стакан воды и выпила стоя у раковины, даже не присев. Вернулась. Взяла листок снова.
Он был вырван из линованного блокнота. Почерк аккуратный, ровный, буквы круглые. Написано столбиком — как список покупок:
«Кофе плохой.
Вайфай слабый.
Диван жёсткий.
По утрам шумно.
В следующий раз лучше подготовься к гостям».
Я прочитала это в третий раз.
И внутри стало очень тихо. Не горячо от злости — злость обжигает и толкает что-то делать. А именно тихо. Холодно. Спокойно. Как бывает, когда вдруг ясно понимаешь что-то важное о человеке и уже больше ничему не удивляешься.
Я сложила записку пополам и положила на стол.
Потом набрала домашний номер Риммы. Гудки шли долго, потом в трубке щёлкнуло.
— Алло? — ответил не голос Риммы. Кирилл. Значит, уже дома.
— Кирюша, — сказала я. — Я прочитала твою записку.
— А. — Ни смущения, ни паузы. — Ну да. Я написал конструктивно, чтобы ты на будущее учла.
— Конструктивно, — повторила я.
— Ну да, — сказал он тем же объясняющим тоном. — Ты же не обидишься? Лучше честно сказать, чем молча терпеть.
Я стояла у окна. На улице был март: чёрные голые ветки, низкое тёмное небо, фонарь раскачивался на ветру.
— Кирюша, почему тебе по утрам было шумно?
— Ну не знаю. Ты чем-то гремела.
— Я вставала в половине шестого. Ходила в тапочках с мягкой подошвой. Не включала свет, пока не выходила в коридор.
Пауза.
— Всё равно было слышно.
Я немного помолчала.
— В записке ты написал, что диван жёсткий. Ты знаешь, чей это диван?
— Твой.
— Это диван моей мамы. Твоей бабушки Анны Петровны. Я сплю на нём пятнадцать лет, потому что другого у меня нет.
— Тёть Галь, ну я же не сказал его выбросить. Я просто включил это в список.
Вот именно. Просто включил в список.
— Кирюша, — медленно сказала я, — ты семь дней жил у меня бесплатно. Я готовила тебе, стирала, покупала продукты. Доплатила за интернет. Купила кофе — хороший, дорогой для меня, который ты даже не стал пробовать. Вставала в половине шестого и ходила по собственной квартире на цыпочках, чтобы тебя не разбудить.
