Он взял кружку, понюхал. Поставил обратно.
— Это растворимый.
— Да.
— Я растворимый не пью, — сказал он спокойно, без раздражения, просто как факт. Так говорят: «Я не ем рыбу». — Я привык к нормальному. Капсульному хотя бы. Или зерновому.
Я посмотрела на кружку. Потом на полку, где стояла банка. Триста сорок рублей. Красная крышка.
— Кофемашины у меня нет, — сказала я.
— Ну понятно. — Он открыл холодильник и долго смотрел внутрь, будто изучал незнакомую витрину. — А что-нибудь без лактозы есть?
— Нет. Я не знала, что нужно.
— Понятно, — повторил он, взял батон и ушёл в комнату.
Я пошла на работу.
В трамвае я мысленно успокаивала себя: ничего. Молодой. Не умеет говорить мягко. Привыкнет.
На работе в тот день мы стояли на фасовке. Работа однообразная: руки делают своё, голова свободна. Рядом трудилась Люба, мы с ней в одной смене уже восемь лет. В обед она спросила:
— Ну как племянник?
— Приехал, — сказала я.
— Рада?
Я посмотрела на свой бутерброд.
— Рада, — ответила я.
Люба кивнула. Она из тех людей, которые слышат, когда слово «рада» означает совсем не радость. Но лишнего не спрашивает. За это я её и люблю.
По дороге домой я всё думала о запахе кофе. Хороший был запах, честно. Жаль, что я сама не пью. Может, когда-нибудь всё-таки попробую.
На третье утро Кирилл вышел на кухню около половины восьмого, когда я уже стояла у двери и надевала пальто.
— Тёть Галь.
Я обернулась.
— По утрам очень шумно. Я из-за этого плохо сплю.
Я смотрела на него и не сразу нашла, что сказать. Я вставала в половине шестого. Ходила в мягких тапочках. Не включала верхний свет, пока не выходила из комнаты. Чайник ставила тихо, насколько это возможно. Сумку застёгивала медленно, будто считая каждый зубчик молнии.
— Кирюша, я стараюсь, — сказала я.
— Ну можно же как-то потише. — Его тон был спокойный, почти наставительный. Тон человека, который объясняет очевидное. — Слышно каждое движение.
Я открыла рот и снова закрыла. Хотела сказать про тапочки. Про свет. Про то, что я вообще-то хожу по своей собственной квартире. Но промолчала.
— Постараюсь, — сказала я.
Он кивнул и ушёл обратно.
Я закрыла дверь и несколько секунд стояла на лестничной площадке. За дверью было тихо. Потом я нажала кнопку лифта.
В лифте увидела себя в маленьком зеркале, которое кто-то из соседей давно прикрутил к боковой стене. Пальто было застёгнуто неровно — пуговица попала не в ту петлю. Я расстегнула, застегнула заново. Посмотрела на своё отражение. Сорок восемь лет. Усталое лицо. Утром ещё терпимо, вечером уже совсем никакое.
Двери лифта открылись. Я вышла и пошла на остановку.
На заводе в тот день я дважды пересчитывала одну и ту же партию — сбивалась. А технолог не имеет права сбиваться. От моей подписи зависит, отправят продукцию в продажу или нет.
Пересчитала в третий раз. Только тогда подписала. Смена длилась двенадцать часов. К вечеру ноги гудели так, что я всю дорогу домой стояла в трамвае и смотрела в тёмное стекло, где отражалось моё усталое лицо. Думала: ещё четыре дня. Всего четыре дня.
Про интернет Кирилл сказал на четвёртый день.
Я вернулась с работы, сняла обувь в прихожей, повесила пальто. Из комнаты слышалась негромкая музыка. Я прошла на кухню и стала доставать кастрюлю.
Он появился в дверях.
— Тёть Галь, у тебя интернет сильно тормозит.
— Я перед твоим приездом скорость подняла, — сказала я, открывая кран. — Отдельно теперь за это плачу.
— Всё равно тормозит. Мне нормально работать нужно.
— Если бы я знала заранее, спросила бы про тариф ещё выше.
— Ну, на будущее имей в виду, — сказал он и вернулся к ноутбуку.
Я поставила кастрюлю на плиту и некоторое время смотрела, как вспыхивает огонь.
«На будущее имей в виду». Человек четвёртый день гостил у меня, ел мою еду, спал на моём белье, пользовался моей квартирой, которую я перед его приездом вымыла до блеска. И говорил мне: «имей в виду».
Я начала чистить картошку. Руки двигались сами: нож, кожура, вода, следующая.
Взгляд упал на диван.
Этот диван достался мне от мамы. Широкий, тяжёлый, с высокой прямой спинкой. «На века сделан», — говорила она и гладила деревянный подлокотник ладонью.
Мама болела долго. Три года. Я ездила к ней через день после работы — с сумкой, в которой были продукты, лекарства и иногда что-нибудь ещё: книга, журнал, какой-нибудь пустяк. Она лежала на этом диване, потому что под конец уже не могла сама добраться до кровати, и смотрела телевизор или дремала.
Я садилась рядом, на самый край, и мы говорили обо всём подряд: о соседях, погоде, детях. Я кивала и мысленно записывала: купить рассаду, найти горшок побольше. Петунию мы так и не посадили.
После развода я снимала однушку на другом конце города. Когда мамы не стало, я переехала в её квартиру. Диван остался мне. Я сплю на нём уже пятнадцать лет. Он жёсткий — правда. Но мне нравится его жёсткость.
Кирилл спал на нём семь дней.
Я бросила картошку в кипящую воду и позвала его ужинать.
