Но постепенно появились мелочи.
Такие мелочи, которые поначалу не выглядят тревожными. Просто цепляют взгляд.
Например, мама стала чаще просить деньги.
— Доченька, можешь перевести пять тысяч? Я комплект постельного белья присмотрела. Старый уже совсем застиранный.
Я перевела.
Через неделю:
— А можешь ещё три? Хочу посуду обновить. Виктор говорит, у меня тарелки все разные.
Я перевела.
Потом:
— Мы на танцы ходим, Виктору брюки нужны. Старые уже совсем потеряли вид. Неудобно человеку.
Я помолчала.
— Мам, а почему Виктор сам не купит себе брюки?
— У него сейчас ремонт, много трат. Потом отдаст.
— Он просил?
— Нет, я сама предложила.
Потом были носки. Потом тёплая кофта. Потом обувь для танцев.
— Его ботинки скользят, — объясняла мама. — Он чуть не упал.
Потом лекарства.
— У Виктора давление. Я купила таблетки.
— У него пенсия есть?
— Конечно есть. Просто сейчас всё уходит на ремонт.
Ремонт стал объяснением на любой случай.
Почему он не покупает продукты? Ремонт.
Почему не участвует в коммуналке? Ремонт.
Почему не зовёт маму посмотреть свою квартиру? Там ремонт, неудобно.
Почему ремонт тянется уже третий месяц, а мама ни разу не видела ни рабочих, ни чеков, ни фотографий? Ну что ты пристала, человеку неловко показывать беспорядок.
Я начала настораживаться.
Не сразу паниковать. Но уже достаточно, чтобы однажды спросить прямо:
— Мам, он вообще участвует в ваших расходах?
Она обиделась.
— Ты считаешь, он должен мне платить за проживание?
— Я считаю, что когда два взрослых человека живут вместе, оба должны вкладываться.
— Он мужчина старой закалки.
— Вот именно. Мужчины старой закалки обычно хотя бы продукты домой приносят.
Мама резко сказала:
— Не начинай. Он мне не альфонс какой-нибудь.
Я замолчала.
Это слово произнесла не я. Она сама.
Значит, где-то глубоко уже думала об этом.
Тем временем Виктор чувствовал себя всё увереннее.
Он вставал поздно. Мама готовила ему завтрак. Он пил чай, смотрел новости, рассуждал о политиках так, будто они лично перед ним отчитывались. Потом мог выйти прогуляться или прилечь отдохнуть. После обеда снова телевизор. Вечером танцы или сериал.
Мама крутилась вокруг него.
— Нин, сигареты закончились.
Мама шла в магазин.
— Нин, купи мазь для суставов.
Мама покупала.
— Нин, возьми творог, только не кислый.
Мама брала.
Он никогда не давал ей денег.
Ни разу.
Я стала замечать, что мама устаёт. Даже не физически. Морально. Она опять начала говорить тише. Так, будто боялась лишний раз его потревожить.
Однажды я пришла днём без предупреждения. Мама открыла дверь в фартуке, с красными руками — мыла пол.
Виктор сидел в комнате в кресле и смотрел телевизор. На столике рядом стояла тарелка с нарезанным яблоком.
— Здравствуйте, — сказала я.
Он повернул голову.
— А, Катерина. Здравствуйте. Нина, чай нам сделаешь?
Я посмотрела на маму.
Она уже вытирала руки.
— Сейчас.
Мне очень захотелось спросить: «А у него ноги не работают?» Но я сдержалась. При маме нельзя было атаковать. Она бы начала защищать его, а не себя.
Через месяц Виктор заговорил о прописке.
Сначала осторожно.
— Нина, мне неудобно без регистрации. В поликлинике вопросы задают.
Мама ответила:
— Но у тебя же есть прописка в твоей квартире.
— Есть, но фактически-то я живу здесь. Надо всё оформить по закону.
Потом он повторил:
— В нашем возрасте лучше всё делать спокойно и правильно. А то мало ли что. Я тут живу, а формально вроде никто.
Мама пересказала мне это по телефону.
Я едва не поперхнулась чаем.
— Мам, даже не думай.
— Он прямо не просил.
— Зато намекает.
— Катя, прописка не даёт права собственности.
— Зато даёт проблемы, если потом придётся выписывать через суд.
— Ты сразу думаешь о плохом.
— Потому что я твоя дочь.
Она устало вздохнула:
— Ты не понимаешь. Мне с ним хорошо.
Я хотела спросить: «Хорошо — или ты просто боишься снова остаться одна?» Но промолчала. Иногда правда слишком жестока, если человек ещё не готов её услышать.
Я решила разобраться сама.
Сначала попросила маму узнать адрес Виктора. Она сказала:
— Неловко.
Тогда я через знакомую в управляющей компании нашла по фамилии и имени несколько вариантов. Потом через соцсети вышла на его сына — Андрея. Профиль был закрытый, но фотографии видны: мужчина около сорока, рядом девушка, подписи про ремонт, переезд, «скоро своё гнёздышко».
Что-то явно не сходилось.
Я стала задавать маме более конкретные вопросы:
— Какая у Виктора пенсия?
— Не знаю.
— Он военный был?
— Да вроде служил.
— Где служил?
— Не спрашивала.
— Мам, вы живёте вместе, а ты не знаешь, сколько он получает?
— В нашем возрасте неудобно говорить о деньгах.
— Зато удобно брать у тебя на сигареты?
Она опять обиделась.
Но я уже видела: ей самой неспокойно.
Правда открылась случайно. Как часто и бывает — не тогда, когда кто-то строит сложное расследование, а когда сам обманщик расслабляется.
