Когда Эдик вечером ушёл, Виктор остался на кухне. Долго сидел, крутя в руках стакан с водой.
— Откуда ты узнала? — наконец спросил он.
— Про нотариуса?
— Про всё.
Ксения подумала несколько секунд. Потом решила сказать правду — не из великодушия, а потому что скрывать уже было бессмысленно.
— Ты оставил распечатку на принтере. В начале апреля.
Он закрыл глаза и медленно выдохнул.
— А нотариус…
— Паша Смирнов, — сказала она. — Мы пять лет вместе учились. Ты не знал?
Виктор ничего не сказал. Просто поставил стакан на стол, поднялся и ушёл в спальню.
Ксения ещё немного посидела одна на кухне. За окном шумел город — машины, чьи-то голоса, где-то играла музыка. Жизнь продолжалась: чужая, громкая, немного нелепая и всё равно своя.
Она достала телефон и написала Роману Евгеньевичу:
«Они приходили. Предложили мне дачу вместо квартиры. Я отказалась. Что дальше?»
Ответ пришёл почти сразу:
«Отлично. Завтра в десять. Есть важный момент».
Ксения убрала телефон. Встала и выключила свет на кухне.
Важный момент. Хорошо.
Ждать она умела.
Роман Евгеньевич принял её ровно в десять — без задержек, без дежурных разговоров, сразу по существу.
— Садитесь. — Он повернул к ней ноутбук. — Внимательно посмотрите.
На экране была выписка из Росреестра. Ксения смотрела на даты, фамилии, цифры — и постепенно начала понимать.
— Это… дача? — медленно спросила она.
— Уже бывшая дача, — уточнил Роман Евгеньевич. — Три недели назад ваш муж оформил её дарением на свою мать. Задним числом такое не делается, но суд это обязательно примет во внимание как попытку вывести имущество из раздела. И это в ваших интересах, Ксения. В очень серьёзных интересах.
Она ещё несколько секунд смотрела на экран. Потом подняла глаза.
— То есть он предложил мне то, что уже переписал на мать?
— Именно.
Внутри у неё всё сжалось. Не от боли даже, а от окончательного, холодного понимания. Девять лет. Она прожила с этим человеком девять лет.
— Что мне нужно сделать? — спросила она ровно.
— Подавать встречный иск. И не затягивать.
Павел позвонил сам — в тот же вечер, словно случайно попал в нужный момент.
— Ксюх, как ты?
— Бодро, — ответила она, и это почти звучало правдой.
— Слушай, понимаю, что ситуация странная. Но хочу спросить… ты сегодня вообще ела?
Она засмеялась — впервые за несколько недель, коротко, по-настоящему.
— Нет.
— Тогда давай встретимся. Не как нотариус и не как кто-то по делу. Просто как два человека с юрфака, которые сто лет не виделись.
Они встретились в небольшом ресторане недалеко от Чистых прудов — тихом, без показной роскоши, с деревянными столиками и хорошим кофе. Павел оказался почти тем же, каким она его помнила по университету. Только взгляд стал внимательнее, а в движениях появилась уверенность, которой в студенческие годы ещё не было.
Они долго разговаривали. Сначала об университете, о преподавателях, о старых знакомых, о том, кто куда исчез. Потом — о жизни. Осторожно, без лишних подробностей. Павел сказал, что развёлся четыре года назад, и не стал разворачивать эту тему. Ксения это оценила.
Когда они выходили, он придержал для неё дверь и сказал:
— Ты молодец. Правда.
— Это не я молодец, — ответила она. — Это он не убрал распечатку с принтера.
Павел рассмеялся. И она тоже.
Судебная история растянулась на два месяца.
Виктор нанял адвоката — тоже опытного и сильного. Эдик всё время оставался где-то рядом, периодически передавая через общих знакомых предложения «решить всё мирно». Ксения каждый раз отвечала одинаково: пусть разговаривают с Романом Евгеньевичем.
Дачу в итоге вернули в общий перечень имущества — суд счёл дарственную попыткой вывода собственности, как и предупреждал адвокат. Квартиру постановили продать, а деньги разделить пополам. Машина осталась Виктору — он ею пользовался постоянно, а Ксения привыкла ездить на метро.
В день последнего заседания Ксения вышла из здания суда, остановилась на ступенях и просто постояла так около минуты. Солнце било в глаза, вокруг было шумно, людно, живо. Она застегнула пальто, спустилась вниз и поехала домой — уже в другую квартиру. Съёмную, маленькую, временную, но свою.
Вечером она написала Павлу:
«Всё. Закончилось».
Он ответил почти сразу:
«Ужин. Место выбираю я».
Всё получилось как-то само собой — без громких признаний, без красивых объяснений и торжественных обещаний. Просто в какой-то момент Ксения поняла, что ждёт его звонков. Что, когда на экране появляется его имя, внутри становится теплее. Что рядом с ним можно молчать и не чувствовать себя лишней.
Павел был другим. Не идеальным — в идеальных мужчин Ксения уже давно не верила. Он мог забыть, что они договорились встретиться в семь, а не в восемь. Мог долго рассказывать о каком-нибудь деле, которое его зацепило, и не замечать, что она уже третий раз подавляет зевок. Но он всегда замечал, когда ей плохо. Часто раньше, чем она сама успевала это признать.
Однажды она спросила его прямо:
