Мы отдыхали у моря в тысяча девятьсот девяносто четвёртом году. Десятилетняя Елена стояла по пояс в воде с яростным выражением лица, потому что её ужалила медуза через пять минут после заявления, что она практически морской биолог. На заднем плане Даниил смеялся, согнувшись пополам.
Елена застонала у кухонной стойки.
— Пожалуйста, сожги эту фотографию.
— Никогда, — ответила я. — Она придаёт мне силы.
Катя захихикала.
Я продолжила листать.
Поездки к морю. На озёра. Бассейны при дешёвых гостиницах. Дворовые разбрызгиватели. Дети с выпавшими зубами. Взрослые с ужасными причёсками. Андрей, изображающий спасение Даниила из воды глубиной по щиколотку. Я с младенцами на руках в купальниках разных цветов и фасонов.
Моё тело менялось.
Становилось округлее после беременностей. Выглядело уставшим в годы безденежья. Худело во время болезни Андрея. Смягчалось после утраты.
Никто на этих фотографиях не был идеальным.
Никто не позировал ради одобрения. Не редактировал кожу. Не проверял, удачно ли расположен подбородок. Не пытался выглядеть безупречно для незнакомцев.
Мы просто жили.
Я остановилась на снимке, где мы с Андреем стояли на мелководье. Он обнимал меня за талию и целовал в щёку, пока я смеялась. Живот не был плоским. Его волосы растрепал ветер. Мои глаза оказались полузакрыты.
Фотография была далека от совершенства.
И оставалась одной из моих любимых.
Я посмотрела на внуков.
— Что вы видите, когда смотрите на эти снимки?
Первым пожал плечами Артём, которому искренность всегда давалась тяжело.
— Семейные фотографии.
— Веселье, — ответила Катя.
Алиса долго рассматривала кадр, на котором Андрей целовал меня в щёку. Её лицо стало мягче.
— Вы выглядите счастливыми.
— Мы и были счастливы, — сказала я. — Не каждую минуту. Ни одна семья не бывает счастливой постоянно. Мы ссорились. Обгорали. Забывали о брони. Однажды ваш дедушка потерял ключи от машины в сумке со льдом. Но да, нам было хорошо.
Я положила ладонь на альбом.
— А знаете, почему теперь эти фотографии так важны для меня?
Никто не ответил.
— Потому что, глядя на них, я до сих пор чувствую те дни. Помню жару. Смех. Ужасные шутки вашего дедушки. Ваших родителей маленькими. Помню, что внутри каждого из этих мгновений я была живой.
Я посмотрела на Алису, затем на Катю и Артёма.
— Но я совершенно не помню, считал ли какой-нибудь незнакомец мои бёдра красивыми.
На кухне стало тихо.
Я достала из пляжной сумки верх тёмно-синего купальника.
Лицо Алисы покраснело.
— Я говорю это не для того, чтобы пристыдить вас, — спокойно произнесла я. — Я понимаю: мир, в котором вы растёте, бывает жестоким иначе, чем мой. Знаю, что люди фотографируют других без разрешения. Пишут гадости, прячась за экраном. Но я не стану помогать вам жертвовать настоящими воспоминаниями из-за воображаемого осуждения.
Даниил опустил взгляд.
Марина сжала губы.
— Вчера я едва не переоделась, потому что не хотела вас смущать. Подумайте об этом. Я чуть не спрятала своё тело и семьдесят лет собственной жизни только потому, что какие-то незнакомые подростки могли что-то подумать.
— Бабушка… — прошептала Алиса.
Я подняла руку, но без резкости.
— Я люблю вас. Именно поэтому хочу, чтобы вы поняли. Тело — не повод для стыда. Старение — не повод для стыда. Радость — не повод для стыда. Быть видимым — не стыдно.
Я закрыла альбом.
— Поэтому сегодня мы отправимся на пляж. Я надену этот купальник. А вы трое поможете мне повторить несколько старых семейных фотографий.
Артём уставился на меня.
— Что?
— По-моему, я выразилась достаточно ясно.
— Бабушка, нет.
— Бабушка, да.
Катя выглядела одновременно испуганной и заинтересованной.
— Какие именно фотографии?
— Самые лучшие.
Алиса закрыла лицо ладонями.
— О боже.
Даниил рассмеялся в чашку. Марина посмотрела на него так, словно он пока не заслужил права веселиться, и сын моментально выпрямился.
На пляже я вручила Марине телефон, а Елене — фотоальбом.
— Ты будешь руководить, — сказала я дочери.
Елена расплылась в улыбке.
— Я была рождена для этой роли.
Внуки протестовали с отчаянием людей, которых ведут на публичную казнь. Артём утверждал, что это унизительно. Катя переживала из-за песка в волосах. Алиса назвала происходящее «настоящей психологической пыткой».
— Семейная традиция, — возразила я.
Начали с фотографии, где нас закопали в песок.
На оригинальном снимке мы с Андреем сидели, погребённые по пояс, оставив руки свободными, и изображали важных монархов, пока Даниил и Елена стояли позади и отдавали честь. В новой версии Артём и Катя закопали меня небрежно, оставив одно бедро открытым и навалив слишком много песка на ступни. Алиса встала позади с выражением заложницы, пока Елена не потребовала сделать лицо «менее похищенным и более преданным королеве».
К третьему кадру Катя смеялась так сильно, что не могла удержать руку возле виска.
Потом мы повторили фотографию спасателя.
