На старом снимке Андрей стоял на небольшой дюне, приложив ладонь ко лбу и высматривая опасность, а шестилетний Даниил лежал на песке и изображал тонущего. Роль Андрея я поручила Артёму.
— Это ужасно унизительно, — заявил он, стоя с рукой над глазами.
— Закаляет характер, — ответила я.
— Ты постоянно это говоришь.
— Потому что это постоянно остаётся правдой.
Следующим был снимок, на котором я стояла, уперев руки в бока, а Даниил и Елена изображали танцоров поддержки. Внукам предстояло повторить позы. Алиса сначала отказалась, но, увидев оригинал, расхохоталась: двенадцатилетний Даниил явно считал жесты пальцами вершиной комедии.
— Папа, — сказала она, — ты выглядел как маленький продавец подержанных машин.
Даниил вздохнул.
— У меня был сложный период.
Мы сделали снимок.
Потом ещё один.
И ещё.
Примерно на пятой фотографии что-то изменилось.
Внуки перестали вести себя как люди, отбывающие наказание, и начали соревноваться, кто сделает кадр смешнее. Катя предложила использовать водоросли в качестве «драматичной причёски». Артём нашёл корягу и превратил её в микрофон. Алиса, сопротивлявшаяся сильнее всех, начала сравнивать ракурсы старых и новых фотографий с серьёзностью художественного руководителя.
— Нет, бабушка, встань левее, — командовала она. — На оригинале тень дедушки находится сзади, поэтому Артёму нужно отойти.
Артём застонал:
— Почему я в каждой фотографии изображаю дедушку?
— Потому что ты унаследовал его преданность плохой актёрской игре, — ответила я.
Даниил снова рассмеялся, но теперь этот звук меня не раздражал.
Впервые за весь отпуск дети не играли роли для телефонов. Не проверяли, кто посмотрел их публикации. Не думали, достаточно ли удачным вышел снимок.
Они были покрыты песком, щурились на солнце и смеялись всем лицом.
Настоящим смехом.
Некрасивым смехом.
Тем самым, от которого рот раскрывается слишком широко, а глаза превращаются в щёлочки.
Смехом, который стоит запомнить.
В какой-то момент Алиса села рядом, положив альбом на колени. Она рассматривала снимок, где Андрей целовал меня в щёку.
— Ты действительно его любила, — сказала она.
Я посмотрела на воду.
— Очень сильно.
— Тебе до сих пор больно?
Можно было дать простой, успокаивающий бабушкин ответ. Но Алиса уже достигла возраста, когда человек заслуживает чуть больше правды.
— Да, — ответила я. — Но теперь боль другая. Сначала горе похоже на утопление. Позже оно превращается в тяжёлый груз, который ты носишь с собой. Ты становишься сильнее, но вес никуда не исчезает.
Алиса медленно кивнула.
— Мне кажется, я тоже хотела бы иметь такие фотографии.
Я поняла, о чём она.
Не просто фотографии.
Доказательства того, что она жила и не извинялась за это.
— Они у тебя будут, — сказала я. — Но только если ты наберёшься смелости считать несовершенные моменты важными.
Днём, когда вся семья собралась у воды, Алиса подошла ко мне.
Её лицо порозовело от солнца и волнения. Позади стояли Катя и Артём, неожиданно притихшие.
— Бабушка, — сказала Алиса.
Я повернулась.
Она оглянулась на остальных, затем подняла подбородок. Когда заговорила снова, голос прозвучал достаточно громко, чтобы услышали Даниил, Марина, Елена и половина соседнего пляжа.
— Я должна попросить у тебя прощения.
Мир словно стих, хотя, конечно, ничего подобного не произошло. Волны продолжали накатывать на песок. Ребёнок по-прежнему кричал из-за краба. Мужчина неподалёку всё ещё сражался с зонтом, который явно испытывал к нему личную неприязнь.
Но для меня существовало только лицо Алисы.
— То, что я сказала, было жестоко и глупо, — продолжила она. — Я боялась чужого мнения и сделала этот страх твоей проблемой. Заставила тебя плохо думать о себе, хотя ты этого не заслуживала. Мне правда очень жаль.
Артём переминался рядом.
— Мне тоже, — пробормотал он.
Я подняла бровь.
Он тяжело вздохнул и попробовал ещё раз:
— Прости меня, бабушка. Я не должен был ничего говорить о твоём купальнике.
Глаза Кати наполнились слезами.
— И меня прости. Я должна была поддержать тебя, а не просто стоять и молчать.
Ох, моё сердце.
Эти дети.
Глупые, напуганные и прекрасные.
Я раскрыла руки.
Они одновременно бросились ко мне — неловкие, покрытые песком и уже слишком высокие. Они больше не были малышами, которых я когда-то укачивала, но всё равно оставались моими во всех смыслах, которые действительно имели значение.
Дольше всех меня обнимала Алиса.
— Я не хотела сделать тебе больно, — прошептала она.
— Я знаю, — ответила я. — Но сделала.
Она кивнула, не поднимая головы.
— А теперь учишься всё исправлять, — добавила я.
Позже, когда дети побежали к воде, рядом со мной на полотенце сел Даниил.
Некоторое время он молчал и перебирал пальцами песок, словно надеялся отыскать подходящие слова под поверхностью.
— Я должен был вмешаться, — наконец произнёс он.
— Да, — ответила я.
Сын поморщился.
Я не стала смягчать ответ. По крайней мере, сразу.
