Я отплыла дальше. Не слишком далеко, но достаточно, чтобы семья на берегу стала меньше. Легла на спину и посмотрела в небо. Солнце согревало лицо. Солёная вода поддерживала тело, не оценивая его.
Впервые за долгое время я чувствовала себя не молодой, а присутствующей в собственной жизни.
Между этими состояниями огромная разница.
Когда я вернулась на берег, внуки притихли. Марина протянула полотенце, не решаясь встретиться со мной глазами. Даниил выглядел так, словно мысленно пересматривал все ошибки, допущенные им как отцом. Елена наблюдала за мной с тем печальным, понимающим выражением, которое иногда появляется у взрослых дочерей, когда они слишком поздно замечают, что позволили миру ранить мать привычным способом.
Никто не упомянул Виктора.
Никто не сказал о купальнике.
Но теперь молчание было другим.
Не пренебрежительным.
Не смущённым.
Пристыженным.
Вечером после ужина я одна вышла на заднюю террасу. Воздух был тёплым и тяжёлым. Небо над водой стало густо-фиолетовым. В доме звенела посуда. Судя по напряжённому молчанию Марины, кто-то неправильно загружал посудомоечную машину. Пахло запечённой рыбой, лимоном и солнцезащитным кремом, впитавшимся в разгорячённую кожу.
Я встала у перил и позволила тишине окружить меня.
Раздвижная дверь осталась слегка приоткрытой.
Поэтому я услышала их разговор.
Алиса, Катя и Артём находились на кухне и говорили теми приглушёнными голосами, которые подростки ошибочно считают неслышными для взрослых.
— Я не думал, что тот мужчина подойдёт и всё это расскажет, — сказал Артём.
Катя прошептала:
— Мне ужасно стыдно.
Алиса некоторое время молчала.
Потом произнесла:
— Дело ведь было не в ней. Не совсем.
Я замерла.
— Ты буквально сказала, что люди будут на неё смотреть, — напомнил Артём.
— Я знаю, — тихо огрызнулась Алиса. — Я помню, что сказала.
Наступила пауза.
Затем её голос изменился. Исчезла привычная оборонительная резкость, и он снова стал голосом ребёнка.
— Я просто знала: если кто-нибудь сфотографирует и выложит снимок, дети в школе будут издеваться. Они выкладывают всё. Делают мемы из чего угодно. Смеются над чужими мамами, домами, одеждой, внешностью. Я не хотела, чтобы они делали это с нами.
«С нами».
Вот оно.
Не с ней.
С нами.
Я закрыла глаза.
Было бы проще, окажись это обычной жестокостью. С жестокостью можно бороться прямо. Можно указать на неё и сказать:
«Это отвратительно».
Но здесь всё было запутаннее. Да, в поступке Алисы присутствовало тщеславие. Трусость. Эгоизм.
Но под ними скрывался страх.
Современный страх, отточенный экранами, незнакомцами и постоянной угрозой превратиться в чужую шутку.
В юности я боялась, что соседи будут шептаться.
Они росли с мыслью, что весь мир может сохранить скриншот.
Другая тюрьма.
Но решётки те же.
Часть меня хотела ворваться в кухню и подробно рассказать, что они со мной сделали. Хотелось заставить их посидеть с тем дискомфортом, который они передали мне. Я хотела, чтобы Алиса поняла: страх перед воображаемыми незнакомцами она переложила на тело бабушки, которая готовила ей школьные обеды, ходила на танцевальные выступления, отправляла открытки ко дню рождения и любила её на каждом неловком этапе взросления.
Но другая часть меня помнила, каково это — быть шестнадцатилетней.
Помнила, как сильно хотелось одобрения, словно от него зависело выживание.
Поэтому я осталась на улице.
А затем приняла решение.
На следующее утро, прежде чем все отправились на пляж, я принесла к столу старый семейный альбом.
Это была одна из немногих вещей, которые я взяла без практической причины. Перед поездкой я нашла альбом в шкафу, когда искала пляжные полотенца, и почему-то положила его в чемодан. Возможно, от одиночества. Возможно, из-за воспоминаний об Андрее.
А может быть, какая-то часть меня заранее знала, что прошлое нам понадобится.
Семья собралась за длинным кухонным столом. Перед всеми стояли тарелки с хлопьями, фрукты, кофе. Люди двигались медленно, уставшие после слишком долгого пребывания на солнце.
Я положила альбом посередине.
Алиса настороженно посмотрела на него.
— Что это?
— Доказательства, — ответила я.
Даниил едва не подавился кофе.
Марина застыла.
Я открыла альбом.
На первой фотографии мы с Андреем стояли в Сочи в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. На нём были безумные плавки с таким пёстрым узором, что ни один уважающий себя мужчина не должен был пережить их ношение. Я стояла рядом в красном раздельном купальнике, с обгоревшими плечами и запрокинутой от смеха головой. Андрей изображал культуриста, хотя его руки принадлежали человеку, считавшему стрижку газона полноценной тренировкой.
Артём наклонился ближе и рассмеялся.
— Дедушка выглядел сумасшедшим.
— Именно так, — согласилась я. — И невероятно гордился этими плавками.
Даниил невольно улыбнулся.
— Папа носил их много лет.
— Вопреки просьбам всех окружающих, — сказала я.
Я перевернула страницу.
