А так, будто ноги перестали его держать. Будто земля ушла у него из-под ног.
— Этого… не может быть… — повторил он, и голос его дрогнул.
Амира смотрела на него, ничего не понимая. Она привыкла к страху. Привыкла к боли. Привыкла к тому, что её лицо вызывает либо отвращение, либо жалость.
Но это…
Он смотрел на неё так, словно видел совсем не то, что видели остальные.
— Кто ты? — едва выдохнула она.
Он не ответил. Его пальцы — те самые, что так осторожно держали её за запястье, — теперь чуть коснулись её щеки. Самыми кончиками. Так, будто боялись причинить ей боль.
— Твои глаза… — прошептал он. — Я знаю эти глаза.
Она резко отшатнулась.
— Нет.
— Я видел их. Во сне. Каждую ночь. Десять лет подряд.
Амира застыла. Сердце ударилось о рёбра с такой силой, что стало трудно дышать.
— Это ложь, — прошептала она. — Ты… ты просто издеваешься.
Он медленно покачал головой. И в этот момент она впервые увидела его улыбку.
Печальную. Почти виноватую.
— Я искал тебя. Всё это время. Я проехал сотни городов, обошёл бесчисленные рынки. Я знал, что узнаю тебя. Знал, что почувствую.
Он замолчал, и в наступившей тишине стало слышно, как потрескивает масло в лампе.
— Но я не думал, что ты окажешься в мешке.
Голос у него сорвался.
— Я не знал, что тебя… прятали.
Амира сидела неподвижно. Внутри неё всё кричало. От недоверия, от боли, от чего-то такого, чему она даже не решалась дать имя.
— Ты врёшь, — повторила она, но теперь это прозвучало уже не как обвинение. Скорее как мольба.
— Я не вру, — тихо сказал он. — И могу это доказать.
Он встал, подошёл к старому сундуку в углу и открыл крышку. Дерево жалобно скрипнуло. Он достал изнутри предмет, завёрнутый в тонкий шёлк.
Вернулся. Сел напротив неё.
Развернул ткань.
Амира увидела рисунок.
Старый, потускневший от времени, но поразительный. Кто-то — явно не великий мастер, а скорее человек, рисовавший сердцем, — изобразил лицо. Её лицо.
Но не то, что она знала по мутным зеркалам.
На рисунке она была… красивой.
И у неё были те самые глаза.
— Откуда… — прошептала она. — Откуда у тебя это?
— Это нарисовала моя мать, — ответил он. — За день до того, как её убили.
Воздух в комнате словно стал тяжелее.
— Она умела видеть больше других. И перед смертью сказала мне: «Ты найдёшь её. Она будет последней. Сними с неё покрывало — и проклятие падёт».
Амира смотрела на рисунок. На свои глаза. На странную надпись в углу, выведенную дрожащей, торопливой рукой:
«Она не проклята. Её прокляли. Освободи её — и освободишься сам».
— Какое ещё проклятие? — тихо спросила она.
Он поднял на неё взгляд. И впервые за всё это время она увидела в нём не восхищение. Не нежность. Боль.
— Ты думаешь, я пришёл на рынок как жених? — спросил он. — Я пришёл туда как человек, связанный тем же проклятием.
Она не поняла. Не смогла понять.
Он поднял руку и очень медленно оттянул вниз ворот своей рубахи.
Амира увидела шрам.
Не простой.
Не от ножа и не от удара.
Прямо над сердцем у него была выжжена печать. Знак, который она не могла спутать ни с чем.
Потому что такой же был и у неё.
Под одеждой. Там, куда никто никогда не заглядывал.
— Что это? — выдохнула она, хотя уже чувствовала ответ.
— Её звали Лейла, — тихо произнёс он. — Она была старшей сестрой твоей матери.
Мир качнулся.
— Она прокляла наш род, когда ей не позволили быть с тем, кого она любила. Она сказала: «Моя кровь будет носить печать отвращения. Никто не увидит её настоящего лица. А тот, кто снимет покров, сам станет проклятым — навсегда».
Амира смотрела на знак у него на груди. И вдруг, будто ледяная вода пролилась прямо в душу, всё поняла.
— Поэтому… поэтому все от меня отворачивались? Поэтому меня прятали? Поэтому… — голос сорвался. — Поэтому даже мать называла меня уродиной?
Он молчал. Но это молчание звучало громче любых слов.
— Это была не ты, — наконец сказал он. — Это работало проклятие. Оно заставляло всех видеть в тебе то, чего на самом деле нет. Кроме…
Он запнулся.
— Кроме тех, кто сам несёт на себе эту метку.
Она посмотрела на него. Потом на рисунок. Потом снова на печать.
— Значит, ты… ты тоже видишь меня иначе?
Он покачал головой.
— Я вижу тебя настоящую. И видел всегда. Ещё до того, как снял мешок. Я узнал тебя по рукам.
Амира опустила взгляд на свои ладони. Грубые. В шрамах. В мозолях.
— По рукам?
— Та женщина, которую ты считала матерью, тебе не родная, — тихо сказал он. — Тебя подменили в ту ночь, когда ты появилась на свет. Лейла забрала тебя у своей сестры, чтобы спрятать навсегда. Но она просчиталась. Она надеялась, что проклятие превратит тебя в изгоя. А вышло иначе. Ты стала единственной, кто способен его разрушить.
Он осторожно взял её руки в свои.
— Два проклятия не могут существовать рядом. Они либо уничтожают друг друга, либо…
— Либо что? — почти шёпотом спросила Амира.
— Либо соединяются в одно. Навсегда.
Она всё поняла.
