Однажды, когда уже стемнело, она взяла его за руку.
— Денис, отец уехал в Москву на переговоры на две недели. Он со мной почти не разговаривает. Только спрашивает, поела ли я и нужны ли мне деньги. Но никогда не спрашивает, о чём я думаю. Чего хочу.
— А чего вы хотите?
— Хочу, чтобы вы меня поцеловали.
Он не стал заставлять её повторять.
Через два месяца Катя пришла к его общежитию в старом районе Прибрежного — к трёхэтажному зданию с облупленными стенами, где зимой промерзали углы, а из всех щелей пахло жареной картошкой. Денис как раз чинил кран на общей кухне, и когда открыл дверь, случайно испачкал ей руку машинным маслом.
Она даже не заметила. Стояла на пороге бледная, с покрасневшими глазами.
— У нас будет ребёнок, Денис, — прошептала она.
Он замер. Сердце сначала провалилось куда-то вниз, а потом забилось быстрее. И именно в этот момент он понял, что не боится. Совсем.
— Значит, будем растить, — сказал он спокойно. — Я пойду к твоему отцу. Завтра.
— Он тебя убьёт.
— Пусть попробует.
А в это время Борис Ильич Морозов уже мчался по трассе на своём чёрном Mercedes, прижимая к груди бархатную коробочку.
Он гнал почти сто пятьдесят, хотя дорога была разбитой, с ямами и выбоинами. Ему было всё равно. В голове стучала одна мысль, одна почти безумная надежда, которую он боялся произнести даже про себя.
Десять лет назад его жена Надежда исчезла в море. Или, может быть, нет? Официально всё выглядело просто: шторм, перевёрнутая яхта, тело унесло течением. Но Борис Ильич до конца не верил. Слишком многое не сходилось. Яхту нашли на скалах, в пяти милях от берега, разбитую в щепки. Но Надежда была опытной яхтсменкой. Она не могла потерять управление в обычный осенний шторм.
В ту ночь они сильно поссорились. По-настоящему страшно. Тогда Борис Ильич был другим — резким, вспыльчивым, властным. Он кричал, что она позорит его, что её выставки — детские игры, что её место дома, рядом с дочерью.
«Ты не муж, ты тюремщик! — крикнула она. — Я не вещь в твоей коллекции!»
Она выбежала из дома, хлопнув дверью. Утром береговая охрана нашла обломки её яхты.
Тела не было.
И вот теперь — кольцо. То самое кольцо, которое он подарил ей двадцать лет назад в день помолвки. Откуда оно появилось? Оно должно было лежать на морском дне, среди камней и водорослей. А оказалось в лавке старьёвщика за три сотни километров от берега.
Значит… она могла быть жива.
Лавка старьёвщика оказалась тесной, пыльной, забитой всевозможным хламом: старыми иконами, потемневшими самоварами, стопками книг в потрёпанных кожаных переплётах. За прилавком сидел старик с лицом, похожим на древнюю карту — всё в морщинах и складках.
— Здравствуйте, — Борис Ильич положил кольцо на стойку. — Откуда это у вас?
Старик надел очки, взял кольцо, повертел в пальцах и поднёс к лампе.
— Вещица старая, — сказал он скрипучим голосом. — Серебро, уральский сапфир, гравировка. Такие ещё в девятнадцатом веке в Екатеринбурге делали.
— Я знаю, — Морозов положил рядом пачку пятитысячных купюр. — Где вы взяли это кольцо?
Старик посмотрел на деньги. Потом на Морозова. Помолчал. Затем убрал купюры в карман жилетки и достал потрёпанную амбарную книгу.
— Женщина принесла, — сказал он, листая страницы. — Из Каменного Посада. Деревня такая, часа три отсюда. Фамилию не спрашивал, у нас так не принято. Имя записал… Вот. Надежда. Сказала, кольцо от матери досталось. Деньги нужны были на операцию. Внучке.
— Внучке? — голос Морозова дрогнул.
— Да. Девочке лет семь, операция на уши нужна. Сказала, продавать больше нечего, только это кольцо.
Борис Ильич вышел из лавки. Сел в машину и долго сидел неподвижно, глядя перед собой. Надежда жива. Где-то в Каменном Посаде. С какой-то девочкой. С внучкой? У него была только Катя. Других детей у Надежды не было. Значит, у неё другая семья. Другая жизнь.
Он завёл мотор и поехал.
Дорога до Каменного Посада оказалась долгой и тяжёлой: два часа по разбитому шоссе, потом ещё почти сорок минут по просёлку, где колёса вязли в грязи. Посёлок был маленький — три улицы, церковь, магазин и кладбище на холме. Дома старые, потемневшие от времени, с резными наличниками.
Он остановился у крайнего дома — крепкого сруба с зелёной крышей и палисадником, где цвели пионы. Во дворе сушилось бельё: детские платьица, мужские рубахи. Из трубы поднимался дым.
Борис Ильич вышел из машины, поправил пиджак и толкнул калитку. Сердце стучало в горле. Он шёл по дорожке из старого кирпича и чувствовал себя так, будто идёт на казнь.
Дверь открылась ещё до стука.
На пороге стояла она.
Надежда. Его Надя. Только уже не та, какой он запомнил её десять лет назад. Старше, с морщинками у глаз, с сединой в тёмных волосах. На ней был простой ситцевый халат в цветочек, руки были в муке — видимо, она пекла хлеб. Но глаза остались прежними: зелёные, большие, как весенние озёра.
— Борис?.. — выдохнула она, прижав ладонь ко рту. — Не может быть. Как ты…
