— Жива, — глухо сказал он. — Десять лет. Десять лет я думал, что ты лежишь на дне. А ты здесь. Печёшь хлеб. Сушишь детские платья.
Она молчала. В её взгляде были испуг, вина и какая-то затравленная усталость.
— Кто он? — спросил Борис Ильич, кивнув на мужскую рубаху на верёвке. — Муж?
В этот момент из-за дома вышел коренастый мужчина в рабочем комбинезоне и резиновых сапогах — лет пятидесяти, с добрым, обветренным лицом. В руках он держал ведро с рыбьей чешуёй и, увидев Морозова, остановился.
— Степан, иди в дом, — тихо сказала Надежда. — Я сама.
Мужчина кивнул и скрылся за дверью. Борис Ильич смотрел ему вслед, чувствуя, как что-то острое впивается в грудь.
— Рассказывай, — сказал он.
И она рассказала.
В ту ночь, десять лет назад, она выбежала из дома, села на яхту и ушла в море. Хотела только остыть, побыть одной. Но шторм начался внезапно — как это часто бывает на Севере. Волна перевернула лодку, её выбросило за борт. Она пыталась держаться, отбивалась от обломков, плыла, пока не потеряла сознание. Очнулась в незнакомой комнате, на чужой кровати. Это был дом Степана, местного егеря. Он нашёл её утром на берегу — почти бездыханную, без памяти. Врача в посёлке не было, и он выхаживал её сам: поил отварами, делал компрессы, носил на руках, чтобы она не замёрзла.
Память вернулась не сразу. Сначала она не помнила ни имени, ни прошлого. Степан сказал, что, вероятно, её выбросило с разбитой лодки. А когда память всё-таки вернулась, она испугалась.
— Ты бы не отдал мне Катю, — сказала Надежда, глядя в сторону. — У тебя юристы, связи, деньги. Ты бы раздавил меня, объявил сумасшедшей, запер где-нибудь под присмотром. Ты всегда хотел меня контролировать.
— Я любил тебя, — выдохнул Морозов. Голос его надломился.
— Ты любил не меня, — она покачала головой. — Ты любил власть надо мной. Для тебя я была красивой вещью, картиной, которую можно повесить на стену и показывать гостям. А я хотела быть живым человеком. Женщиной. Матерью.
— Матерью? — тихо переспросил он. — Ты и была матерью.
— Да. Матерью Кати. Но Катя всегда была больше твоей. Ты воспитывал её так, как считал нужным. А я смотрела со стороны. А здесь… — она замолчала.
— Здесь у тебя другая дочь, — договорил за неё Борис Ильич. — Девочка с больными ушами. Ей нужна операция. Ей семь лет. Так?
Надежда опустила глаза.
— Её зовут Полина, — прошептала она. — Она добрая. Хорошая. Она ничего не знает ни о тебе, ни о прошлом. У неё ухудшался слух. Мы продали почти всё, что могли. И кольцо тоже.
Морозов молчал. Перед ним стояла женщина, которую он когда-то боготворил, потом потерял, потом ненавидел, потом оплакивал. А теперь он был чужим человеком на чужом крыльце.
— Почему ты не вернулась, когда вспомнила всё? — тихо спросил он.
— Боялась. И… полюбила Степана. Он был добрым. Он спросил, хочу ли я вернуться. Я сказала — нет. И он не стал заставлять. С тех пор мы вместе.
Борис Ильич достал из внутреннего кармана плотный тяжёлый конверт и положил его на перила крыльца.
— Здесь три миллиона, — сказал он. — На лечение девочки. На хорошую клинику.
— Зачем? — Надежда смотрела на конверт, словно не верила.
— Кате я ничего не скажу, — ответил он, поворачиваясь к калитке. — Она привыкла жить без тебя. А ты живи здесь. С ними. Я не стану мешать.
— Подожди…
Но он уже уходил. Быстро, не оглядываясь. Он боялся, что если обернётся — не сможет уйти. Он сел в машину, завёл мотор и рванул обратно по просёлочной дороге. Ехал молча. По щеке текла слеза — первая за много лет. Мужчина его круга не должен был плакать. Но он плакал.
Дома его ждала Катя.
Она сидела в гостиной на диване, поджав под себя ноги. На столике перед ней остыл чай. Когда отец вошёл, она подняла голову. Взгляд у неё был прямой и решительный.
— Я знаю, что Денис приходил, — сказала она. — И знаю, что ты собираешься отправить меня в Лондон. Не выйдет. Можешь лишить меня денег, документов, всего. Но я останусь с ним. Я беременна.
Борис Ильич снял пальто, повесил его на вешалку. Потом медленно прошёл в гостиную и сел в кресло напротив дочери. Впервые за долгие годы он смотрел на неё не как на свою собственность, не как на наследницу, а как на взрослого человека. На женщину, которая сама выбирает свою жизнь.
— Лондон отменяется, — сказал он. — Пусть твой Денис завтра приходит на ужин. Поговорим. Если у него голова на плечах и руки откуда надо — дам ему нормальную работу на верфи. Не начальником, конечно. Но достойно. Если согласится — значит, не за деньгами пришёл.
Катя расплакалась. Бросилась к нему и крепко обняла. И Борис Ильич, которого боялись конкуренты, подчинённые и партнёры, вдруг почувствовал, как защипало глаза. Он обнял дочь в ответ — крепко, по-настоящему.
— Всё будет хорошо, Котя, — прошептал он. — Всё наладится.
На следующий день Артур подкараулил Дениса у подъезда. Он пришёл не один — рядом стояли двое крепких парней в кожаных куртках.
