Зашла в ванную, а муж стирает свои трусы и плачет. Я заглянула в таз: вода была густо-алая, будто он не бельё застирывал, а мясо там разделывал, а из кармана джинсов, лежавших на стиральной машинке, торчал чек из ювелирного.
— Ты кого там в кислоте растворяешь, Серёжа? — спросила я, прислонившись плечом к косяку и сложив руки на груди.
Муж вздрогнул всем телом, и мыльная красная жижа плеснула на светлую плитку. Но он всё равно продолжал яростно тереть ткань, хотя вода уже больше походила на свекольный суп. Вся эта трагедия вселенского масштаба происходила на пяти квадратных метрах нашей хрущёвской ванной.
Я молча вытащила чек из кармана его джинсов и поднесла ближе к глазам. Бумага была мятой и ещё тёплой.
— Пять тысяч восемьсот рублей, — прочитала я вслух ледяным голосом. — ИП «Злотоверхов». Мужской перстень «Император». Размер двадцать два.
Серёжа застыл, опустив руки в пену, и его плечи обречённо просели. Он выглядел как школьник, которого поймали за сигаретой, только вместо сигареты перед ним стоял таз с красной водой.
— Марин, это совсем не то, что ты подумала, — прошептал он, не решаясь поднять на меня глаза. — Я ничего плохого не хотел.
— А что именно я должна подумать? — я приподняла бровь, чувствуя, как начинает стучать в виске. — Что ты купил себе перстень «Император», а потом решил отпраздновать это ритуальным убийством нижнего белья?
— Я его постирал, — выдохнул он с таким видом, будто сообщил о конце света. — Вместе с коробочкой.
— С какой ещё коробочкой?
— С бархатной! Красной! Подарочной! — почти взвыл Серёжа, наконец повернувшись ко мне. — Я забыл её в кармане домашних шорт, а шорты бросил к светлым вещам. Машинка встала, я достал бельё, а там… всё красное.
Он выловил из воды что-то бесформенное, похожее на размокшую губку, и шлёпнул это на край ванны. Взрослый мужик, тридцать восемь лет, инженер-технолог, стоит и рыдает над испорченными трусами, пока мы третий месяц экономим каждую копейку на ремонт балкона.
— Серёжа, — мой голос стал тихим и опасно спокойным. — У меня два вопроса. Первый: ладно бельё, почему вода такого ядовитого цвета? И второй, куда интереснее: зачем тебе, скажи на милость, понадобился перстень «Император»?
Он уставился в таз, где расплывались розовые разводы.
— Ну… для солидности. Чтобы на работе серьёзнее воспринимали.
— Для солидности? — у меня нервно дёрнулось левое веко. — Ты работаешь в цеху, где все в стружке и машинном масле. Перед кем ты там собрался блистать? Перед токарным станком?
— Ты не понимаешь, — он снова вяло принялся полоскать несчастную тряпку. — Петрович себе печатку купил, теперь ходит, пальцем по чертежам стучит, и все его слушают. Авторитет, понимаешь? А я чем хуже?
— Петрович живёт с мамой и алименты не платит, — жёстко напомнила я. — А у нас ипотека и балкон, с которого скоро лыжи на головы прохожим полетят, потому что ограждение сгнило.
Серёжа шумно вдохнул носом, шмыгнул и обиженно отвернулся.
— Я хотел как лучше. Думал, буду выглядеть солиднее, может, бригадиром поставят. Хотел соответствовать.
Я подошла ближе и снова посмотрела в таз: вода была не просто красной, а какой-то неестественно-химической.
— А почему ты вообще руками стираешь в этом кипятке? — спросила я, пропуская мимо ушей его мечты о бригадирстве.
— Так машинка же остановилась! Я хотел спасти… налил пятновыводителя, думал, пока не въелось, отойдёт.
— Спасти трусы за триста рублей ценой кольца почти за шесть тысяч? Блестящая финансовая стратегия.
— Они мои любимые! — в голосе Серёжи появилась такая истерика, что мне захотелось одновременно рассмеяться и заплакать. — С якорями!
Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоить сердцебиение. В этой нелепой сцене была вся наша жизнь: маленькие бессмысленные покупки, большие планы, которые разбиваются о быт, и вечные попытки спасти какой-то хлам.
— Показывай, — сказала я, протягивая руку.
— Что?
— Кольцо. Доставай своего «Императора».
Серёжа вытер мокрые красные руки о майку, окончательно испортив и её, порылся в кармане джинсов и протянул мне покупку. Я взяла её двумя пальцами, будто держала ядовитого жука.
Перстень был тяжёлый, жёлтый металл слишком ярко блестел, чтобы казаться настоящим золотом, а посередине торчал огромный красный камень размером с лесной орех.
— Серёж, — я поднесла кольцо к лампе и прищурилась от бликов. — Ты точно уверен, что это золото?
— Конечно! — возмутился он, даже грудь выпятил. — Там проба есть! И чек есть, ты сама видела!
— А камень?
— Рубин! Синтетический, конечно, но настоящий рубин!
Я посмотрела на камень, потом на таз с красной водой, где плавали остатки «бархата», потом снова на камень. Что-то в его блеске было странным, каким-то уставшим, будто он сам устал изображать драгоценность.
— А ну-ка дай, — я взяла со стаканчика старую зубную щётку.
— Ты что задумала? — испугался муж, пытаясь перехватить мою руку. — Поцарапаешь!
— Проверку проведу.
Я подставила кольцо под воду и начала тереть «рубин» щёткой без всякой жалости. Сначала ничего не менялось, но потом с камня потекла розовая струйка, смешиваясь с пеной. Через минуту «рубин» стал прозрачным, как дешёвое стекло.
Мы оба молча смотрели на бесцветный кусок стекляшки в жёлтой оправе. Вся «императорская» роскошь стекла в раковину, оставив нас один на один с правдой.
— Вот и ответ, — сказала я, вытирая руки полотенцем и бросая щётку обратно в стакан. — Это не футляр так покрасил воду. Это твой «Император» полинял от пятновыводителя.
Серёжа стоял с открытым ртом, и вид у него был такой, будто на его глазах рухнул не просто камень, а вся картина мира.
— Как это… полинял? — прошептал он побелевшими губами. — Это же ювелирный…
— Это ларёк в подземном переходе, Серёжа. Тебе продали крашеное стекло в латуни, покрытой чем-то вроде лака для ногтей.
Он выхватил кольцо, поднёс его к глазам, потом начал тереть пальцем, словно надеялся вернуть цвет обратно. Стекло жалобно скрипнуло, но осталось предательски прозрачным.
— Пять тысяч… — пробормотал он, опускаясь на край ванны. — Пять тысяч восемьсот…
— Плюс испорченное бельё, — безжалостно добавила я. — И майка. И, кажется, мои последние нервные клетки.
Теперь он уже выглядел не театральным страдальцем, а действительно несчастным человеком, которого жестоко обманула реальность. Я смотрела на него, и злость постепенно уходила, уступая место какой-то щемящей, горькой жалости к этому большому ребёнку.
— Я просто хотел казаться значимым, — тихо сказал он, не глядя на меня. — Понимаешь, Марин? Чтобы смотрели и думали: вот идёт серьёзный мужик, с ним нужно считаться.
Я взяла таз с красной жижей и вылила всё в унитаз. Вода ушла с шумным всхлипом, унося с собой и «статус», и мечты о повышении, и пять тысяч восемьсот рублей.
— Вставай, «Император», — сказала я, протягивая ему руку. — Пойдём ужинать, котлеты остывают.
— А трусы? — растерянно спросил он.
— Выкинь. Куплю тебе новые, синие, чтобы подходили под цвет твоей печали.
— Чек не выбрасывай, — сказала я уже у двери.
— Зачем? — с внезапной надеждой спросил он, поднимая голову. — Вернём? Пойдём разбираться?
— Нет. В рамку вставим и повесим на балконе, когда наконец его доделаем. Будет напоминать нам: авторитет не покупают в переходе, а уважение не надевают на палец.
Серёжа остался в ванной, и я услышала, как тяжёлое фальшивое кольцо звякнуло о дно мусорного ведра. Потом зашумела вода — он умывался, смывая с лица следы своего провала.
Через минуту он вышел на кухню. Лицо у него было красное, но уже не от слёз, а от жёсткого махрового полотенца.
— Марин, — сказал он, садясь за стол и беря вилку. — А давай этот балкон вообще к чёрту снесём? Сделаем панорамное остекление, прямо в пол?
Я поставила перед ним тарелку с гарниром.
— Ешь, фантазёр. Панорамное остекление он собрался делать… Сначала научись отличать рубин от карамельки.
Он улыбнулся — криво, виновато, но абсолютно искренне. В квартире пахло котлетами и чуть-чуть той самой химической «клубникой», которой красят дешёвые подделки, но этот запах уже постепенно уходил в открытую форточку.
