В тот вечер со стороны я, наверное, выглядела как женщина, у которой всё под контролем.
Хотя внутри у меня был не контроль, а самый настоящий дрожащий кисель.
Потому что в пятьдесят один год идти на первое свидание после долгого перерыва — это совсем не киношная романтика. Это когда ты за десять минут до выхода стоишь в прихожей и думаешь: «Может, отменить?» А потом всё равно надеваешь пальто, потому что ресницы уже накрашены, волосы уложены, а подруге ты успела соврать, что спокойна, как бронепоезд.
С Димой мы переписывались неделю.
Ему пятьдесят шесть. Познакомились через сайт. Сначала ничего особенного: я даже отвечать не собиралась. Но он написал по-человечески — без липкого «привет, красавица», без натужных комплиментов, от которых хочется потом протирать экран телефона.
Он спросил, люблю ли я живую музыку. Потом рассказал, что много лет работал в сервисе по ремонту оборудования, что любит вечерние прогулки, пьёт кофе без сахара, а запах корицы у него почему-то сразу вызывает ощущение Нового года. Я улыбалась, читая его сообщения. Он отвечал быстро, легко. Иногда с иронией, иногда неожиданно тепло.
На третий день он написал:
«Ты очень живая».
Я тогда даже отложила телефон. Казалось бы, глупая фраза. А зацепила. Потому что в нашем возрасте тебе уже редко говорят что-то, от чего внутри становится не тревожно, а мягко.
Потом он написал ещё:
«Мне с тобой спокойно».
«Ты мне нравишься».
«Я давно так не ждал сообщения».
Вот на этом я и поплыла окончательно. Не до свадебного платья в голове, конечно. Но всё равно. Начинаешь ведь верить хотя бы не в большую любовь, а в нормальный человеческий вечер. В то, что напротив сядет человек, которому действительно будет интересно, как ты смеёшься, о чём молчишь и почему вдруг замолкаешь, когда разговор касается бывшего.
Встретиться договорились в маленьком кафе у набережной. Не пафосный ресторан, не фудкорт в торговом центре, и на том спасибо. Обычное уютное место: по вечерам там играла тихая музыка, пахло кофе, печёными яблоками и мокрыми шарфами — тот самый мартовский запах, когда люди заходят с улицы и вместе с ними в помещение входит сырой воздух.
Я пришла на десять минут раньше. Конечно.
Такие женщины, как я, всегда приходят заранее: чтобы выбрать место лицом к залу, перевести дыхание, посмотреть на себя в тёмный экран телефона и мысленно сказать: «Ничего. Вполне нормально. Даже хорошо».
За окном шуршали машины по мокрому асфальту. За стойкой звякнула чашка. За соседним столиком девушка в светлом свитере говорила по видеосвязи:
— Нет, мам, я поела.
Всё было таким обычным, человеческим, что мне даже стало легче.
А потом вошёл Дима.
Я узнала его сразу. Высокий, в тёмно-синей куртке, немного сутулый. Не красавец, но приятный. На фото он казался мягче. Вживую — более собранным, даже закрытым.
Он увидел меня, кивнул и подошёл.
— Люба?
— Да. А ты Дима.
— Ну и хорошо, — усмехнулся он. — А то я уже боялся подойти не к той женщине и быть с позором изгнанным.
Я рассмеялась. Даже с облегчением. Голос у него оказался низкий, спокойный. Мы слегка коснулись щеками — так, как это делают взрослые люди, которые ещё не понимают, изображать ли уже близость или пока рано.
Он сел напротив. Заказал американо. Я взяла облепиховый чай, хотя на самом деле хотела кофе. На свиданиях почему-то всегда начинаешь выбирать не то, что хочется, а то, что кажется более уместным. Откуда это в нас — не знаю.
Первые десять минут всё было действительно неплохо.
Мы говорили о дороге, о погоде, о том, как весной город выглядит одновременно жалко и трогательно. Он рассказал, что ехал через полгорода и едва не застрял в пробке.
— Но я бы всё равно приехал, — сказал он и посмотрел прямо на меня.
И у меня внутри снова шевельнулось это дурацкое тёплое чувство. Я даже подумала: ну вот, не зря всё-таки пришла.
Он спрашивал про мою работу, про сына, который давно живёт отдельно, про мою привычку читать по ночам. Я спросила его про дачу и про рыбалку, над которой тут же сама же и подшутила:
— Только не говори, что ты из тех мужчин, которые фотографируются с рыбой крупнее себя.
— Нет, — усмехнулся он. — Я из тех, кто три часа мёрзнет у воды, а потом делает вид, что именно так и мечтал провести выходной.
— Уже честнее.
— Стараюсь.
И вот именно это «стараюсь» прозвучало так, что я поверила.
Зря, как оказалось.
Потом он вдруг замолчал. Не просто сделал паузу, а будто выключился. Посмотрел мимо меня в окно, потом на ложку, потом снова куда-то в сторону. Я сначала подумала: волнуется. Я и сама волновалась. Ничего страшного.
— Всё хорошо? — спросила я.
— Да… нормально.
Но было видно, что ничего не нормально. Он начал крутить в пальцах салфетку. Потом сделал глоток кофе, хотя тот был явно слишком горячим, и даже слегка поморщился.
— Слушай, — сказал он, и у меня внутри сразу всё собралось в тугой узел. — Я сейчас, наверное, скажу не очень приятную вещь.
