— Рома, чемодан осторожнее ставь, у меня там дорогущий крем, разобьёшь — до старости не расплатишься! — голос золовки ворвался в нашу тихую прихожую так уверенно, будто она вернулась не в гости, а в собственные законные владения.
Я отложила портновские ножницы. Раскраивать шёлк по косой — занятие деликатное, не терпящее спешки, а спешка как раз шумно хлопнула входной дверью и вместе с двумя огромными чемоданами ввалилась в коридор.
На пороге стояла Юля. Тридцать девять лет, ни одного официального рабочего дня за последние пять лет и вечная роль «тонкой натуры, которую никто не понимает». За её спиной неловко переминался мой муж, старательно отводя глаза.
— Свет, ну это же моя сестра, — виновато пробормотал Рома, подхватывая ручку чемодана. — У неё сейчас сложный период. Ей надо где-то пожить.
— Я у вас ненадолго остановлюсь, пока он не приползёт с извинениями, — объявила Юля, сбрасывая туфли прямо посреди прохода. — Ром, неси вещи в комнату, ту, где балкон. Мне нужен свежий воздух для практик.
Она прошла на кухню, даже не удостоив меня взглядом. Я с лёгкой усмешкой смотрела на этот спектакль. Как швея с двадцатилетним опытом, я отлично знаю: если ткань трухлявая, сколько ни наметывай — всё равно по шву разойдётся. Родственники мужа почему-то часто принимали мою воспитанность за полное отсутствие характера.
На кухне громко хлопнула дверца холодильника.
— Света! — донеслось оттуда. — А почему у вас нет миндального молока? Мне смузи делать надо. И вот эту полку я освобожу, тут будут мои детокс-гели. Твою колбасу я пока на балкон вынесла, она мне энергетику портит.
Я спокойно вошла на кухню. Моя копчёная колбаса действительно одиноко лежала на подоконнике.
— Юля, — ровно сказала я, возвращая колбасу на место. — Энергетика у тебя портится от праздности. А полку ты освобождать не будешь, потому что там лежат мои продукты, купленные на мои деньги. Миндальное молоко продаётся в магазине за углом.
Золовка театрально прижала ладони к груди.
— Рома! Ты слышишь, как она меня принимает? Я к вам с распахнутой душой, раненная мужским предательством, а меня тут куском колбасы унижают!
Рома суетливо протиснулся между нами:
— Свет, ну правда, пусть переставит. Ей же сейчас тяжело.
— Ей тяжело только чемоданы таскать, Рома. А жить у нас ей будет очень даже удобно, — я улыбнулась самой мягкой своей улыбкой. — Разумеется, если она согласится с правилами нашего скромного пансионата.
Юля презрительно фыркнула, всем видом показывая, что разговаривает со мной исключительно из великодушия.
Вечером позвонила свекровь. Алла Павловна всегда включала громкую связь, чтобы её уверенный голос благодетельницы звучал особенно внушительно. Она очень любила быть щедрой, заботливой и благородной, но исключительно за чужой счёт.
— Светочка, милая моя девочка, — пропела трубка. — Ты уж прояви женскую мудрость. Окружи Юленьку теплом. Это наш семейный долг. Девочке нужно восстановиться, набраться сил, корми её нормально, пусть отсыпается. Я бы сама её забрала, но у меня от шума давление скачет, ты же понимаешь.
— Понимаю, Алла Павловна, — спокойно ответила я. — Берегите себя. Юля у нас не пропадёт.
На следующее утро, в субботу, я поднялась пораньше. Приготовила сырники, сварила хороший кофе. Аромат разошёлся по квартире, и вскоре на кухню, завернувшись в мой любимый кашемировый плед, выплыла Юля.
— О, завтрак! — она потянулась к тарелке. — А почему сырники без кокосовой сгущёнки?
Я молча поставила перед ней чашку чёрного кофе и подвинула лист бумаги, аккуратно исписанный мелким почерком.
— Это ещё что? — Юля брезгливо взяла лист двумя пальцами с безупречным маникюром.
— Это, Юленька, расчёт расходов.
Золовка непонимающе захлопала наращёнными ресницами.
— Современная женщина должна уважать свои границы и жить в потоке, а не мелочно считать деньги! — завела она свою привычную пластинку. — Я вообще питаюсь космической энергией, а материальное — это низкие вибрации, которые перекрывают чакры!
— Твои чакры перекрылись в тот день, когда ты ушла из логистики четыре года назад, чтобы «найти себя», — спокойно ответила я, отпивая кофе. — А космическая энергия, к сожалению, счета за электричество не оплачивает. Кстати, вода и свет у нас по счётчикам.
— Ты меркантильная, приземлённая портниха! Тебе только бы свои тряпки строчить! — взвизгнула Юля, покрываясь красными пятнами.
Она резко вскочила из-за стола, возмущённо раздувая ноздри, словно породистый мопс, которому вместо деликатеса предложили сухарь.
Я даже бровью не повела.
На кухню, услышав шум, заглянул сонный Рома.
— Свет, ты чего устроила? Какая ещё аренда? Она же к нам в гости приехала!
— Гость, Рома, — я повернулась к мужу, — это человек, который приходит с тортом, пьёт чай, благодарит хозяйку и уходит ночевать к себе. А человек, который притащил два чемодана зимней одежды в середине мая, занял отдельную комнату и требует миндальное молоко, — это уже жилец.
Юля набрала воздуха, явно готовясь к новой сцене.
— Я родная сестра! Я имею право! Мой брат здесь тоже живёт!
— Живёт, Юля, — спокойно согласилась я. — Но это не превращает мою квартиру в бесплатный семейный отель. А теперь вернёмся к списку. Пункт первый — проживание в отдельной комнате. Пункт второй — питание за счёт моих продуктов. Пункт третий — вода и электричество. Пункт четвёртый — уборка после себя. Не хочешь платить за клининг — вот график дежурств: сегодня твоя очередь мыть унитаз и плиту.
— Да как ты вообще смеешь?! — задохнулась золовка. — Рома! Твоя жена меня выгоняет!
Рома посмотрел то на моё спокойное лицо, то на раскрасневшуюся, перекошенную от злости сестру.
— Юль, — неожиданно твёрдо произнёс муж. — Света права. Ты приехала не в гостиницу. Хочешь жить у нас — уважай хозяйку и правила этого дома.
Такого удара в спину золовка явно не ожидала. Я одобрительно кивнула мужу и добавила последний, решающий довод:
— А если ты, Рома, вдруг решишь из жалости оплачивать проживание сестры из своих денег, мы просто вычтем эту сумму из бюджета на твою новую машину. Всё честно и математически понятно.
Рома, для которого новая машина была мечтой уже третий год, решительно скрестил руки на груди, всем видом давая понять: спонсировать сестрины капризы он не собирается.
Оставшись без поддержки брата, бесплатного жилья и прислуги в моём лице, Юля дрожащими пальцами схватила телефон и набрала мать.
— Мама! Они надо мной издеваются! Меня заставляют мыть унитазы! Я еду к тебе!
Из динамика тут же послышалось торопливое причитание Аллы Павловны:
— Ой, Юленька, доченька, так у меня же ремонт в коридоре начался! Краской пахнет, у тебя аллергия будет! Ты уж потерпи у Светочки, будь умницей! — и связь подозрительно быстро оборвалась.
Юля стояла посреди кухни, крепко сжимая погасший телефон. Весь её пафос сдулся, оставив на поверхности простую и не слишком красивую правду: взрослая женщина, привыкшая удобно ехать на чужой шее, внезапно обнаружила, что эта шея стала скользкой.
Через сорок минут чемоданы, злобно громыхая колёсиками, покатились в подъезд. А Юля, как выяснилось вечером, всё-таки нашла, где остановиться. У подруги. Правда, уже без миндального молока, личного кашемирового пледа и бесплатной прислуги.
