Замечания продолжались.
— Маргарет, — тихо сказал Гарретт, — Элеонор не тема для обсуждения. Она моя жена.
— Она твоя ошибка!
Муж положил вилку на стол. Я никогда раньше не видела, чтобы его челюсть так напрягалась.
— Ты НЕ будешь говорить с ней так в моём доме!
Позже, в коридоре, я услышала, как Маргарет прошипела что-то про «память мамы» и «документы, которые ты обещал». Голос Гарретта прозвучал низко и ровно, но слов я разобрать не смогла. Я поднялась наверх и сделала вид, что ничего не слышала.
— Она твоя ошибка!
Несколько раз в тот месяц я замечала, как Гарретт разговаривает по телефону в кабинете, оставляя дверь наполовину закрытой. Он говорил с каким-то Уитфилдом. На столе лежали бумаги и кожаная папка, которую он убирал, когда я входила.
— Просто привожу в порядок старые документы, — говорил он. — Тебе не о чем волноваться.
— Я не волнуюсь. Я любопытствую.
Он рассмеялся и усадил меня к себе на колени, будто нам снова было по двадцать!
— Элеонор, кое-что я предусмотрел уже давно. Сейчас просто проверяю, чтобы каждая строка была безупречной. Ты всегда будешь в безопасности, что бы там ни думали эти двое обо мне.
Я замечала, как Гарретт говорил по телефону.
Я не спросила, что он имеет в виду. А стоило бы.
Но месяцы проходили в какой-то тёплой тишине, зима постепенно уступала место осторожной весне, и я позволила себе поверить, что буря за дверью нашей спальни никогда не войдёт внутрь.
Это случилось во вторник.
Гарретт налил себе кофе, потянулся за газетой, а потом вдруг прижал руку к груди. Он посмотрел на меня с таким удивлением, словно внезапно вспомнил что-то очень важное. А потом его не стало. Просто так.
Сердечный приступ.
Я не спросила, что он имел в виду.
На кладбище ветер пробирал насквозь чёрное платье, в котором я стояла.
Маргарет находилась по другую сторону открытой могилы, сухоглазая, и смотрела на меня так, будто я была пятном на белой скатерти.
Мы не успели пробыть дома и десяти минут после похорон, как моя падчерица нашла меня в гостиной. В руках она держала скреплённые листы бумаги.
— Убирайся, — сказала она, тряся страницами передо мной. — Дом находится в семейном трасте задолго до того, как ты вообще переступила этот порог. Папа всё подписал. Твоего имени нет ни в одной строке. Ты уже достаточно позорила память нашей матери!
— Убирайся.
Дэниел вошёл с моим старым коричневым чемоданом, тем самым, с которым я приехала прошлой зимой. Он молча поставил его у моих ног.
— Пожалуйста, — прошептала я. — Дайте мне хотя бы его фотографию. Одну. Ту, где он на рыбалке.
— Нет, — отрезала Маргарет. — В этом доме тебе ничего не принадлежит. В трасте всё прописано очень ясно.
Я посмотрела на Дэниела. Он опустил взгляд в пол.
— В трасте всё прописано очень ясно.
И я подняла чемодан, всё ещё в том же чёрном платье, в котором только что похоронила мужа, и вышла через парадную дверь второго дома, где когда-то узнала любовь. Мне было некуда идти, кроме старого трейлера у окружной дороги.
Старый трейлер моей сестры Рут стоял в конце гравийной дороги. Я затащила чемодан по покосившимся ступенькам и долго стояла на кухне, просто слушая, как капает кран. Рут не стало четыре года назад, но её кухонные полотенца всё ещё висели на ручке духовки.
Мне было некуда идти.
Рут оставила мне этот трейлер после смерти, и я по привычке всё это время платила аренду за участок, даже не представляя, что однажды он мне понадобится.
Первые ночи были самыми тяжёлыми. Я спала в домашнем халате, который когда-то купил мне мой школьный возлюбленный, потому что он ещё едва уловимо пах его лосьоном после бритья. Я плакала так, как не плакала со дня смерти Говарда.
На третье утро я взяла телефон и позвонила в особняк. Ответила Маргарет.
— Это Элеонор, — сказала я. — Пожалуйста. Мне нужна только фотография с каминной полки, где он на рыбалке. Я оплачу пересылку.
Первые ночи были самыми тяжёлыми.
— Больше сюда не звоните, — сказала моя падчерица.
Связь оборвалась прежде, чем я успела вдохнуть.
Через два дня курьер постучал в дверь трейлера, держа тонкий конверт с бланком Дэниела. В письме говорилось, что мне запрещено связываться с семьёй и пытаться что-либо оспаривать.
Там было написано, что их отец в последние месяцы был не совсем в ясном состоянии, и они не потерпят моего вмешательства.
— Больше сюда не звоните.
Я перечитала письмо дважды, сложила его и убрала в ящик. Отвечать я не стала. У меня не было сил бороться, и я даже не была уверена, что имею на это право.
Моя соседка Джойс пришла в то воскресенье с запеканкой из тунца.
— Слышала, вы недавно здесь, — сказала она, ставя блюдо на стол так, будто мы были знакомы много лет. — Я не задаю вопросов, если меня не приглашают.
— Спасибо вам, — ответила я.
— Мой Уолтер умер в девятом году. Первый месяц я забывала, как есть. Поэтому я не спрашиваю, голодны ли вы. Просто оставляю это здесь.
