Артур выдвинул стул напротив меня.
— Когда я была ребёнком, — продолжила я, — после смерти мамы я жила у родственников, которые вроде бы желали мне добра. Но каждая комната всегда была чьей-то запасной комнатой. Я научилась не занимать слишком много места.
Лицо Артура смягчилось. — Так чего ты хочешь, Камилла?
Я вытерла щёку рукавом. — Я знаю, что все они обо мне думают, Артур. Но я хочу место, где никто не сможет сказать мне собирать вещи.
Он помолчал с этим несколько секунд.
— Так чего ты хочешь, Камилла?
— Это, — тихо сказал он, — очень одинокая фраза.
Наш брак не был бурным романом. Это была густая похлёбка дождливыми вечерами, старые фильмы, под которые он засыпал, и кроссворды, в которых Артур жульничал, делая вид, что “вспомнил” невозможные слова.
Это была я, отвозившая его к врачам, и он, говоривший каждой медсестре: «Это Камилла. Она поддерживает во мне жизнь… и приличия».
За шесть месяцев до смерти Артур повёз меня прокатиться.
— Ты собираешься высадить меня где-нибудь? — поддразнила я.
Наш брак не был бурным романом.
— Нет, дорогая. — Он улыбнулся. — Мы едем посмотреть одно особенное старое место.
Этим старым местом оказался маленький коттедж у озера: облупившиеся голубые ставни, сорняки на дорожке и крыльцо, просевшее с одной стороны.
— Он маленький, — сказала я.
— Ты удивлена?
— Нет, просто я думала, что всё, связанное с тобой, должно быть огромным.
— София терпеть не могла большое и показное.
— Мы едем посмотреть одно особенное старое место.
Я застыла, услышав её имя, но Артур лишь медленно пошёл к крыльцу.
— Он принадлежал ей, — сказал он. — До меня. До детей. До всего этого шума.
Я поднялась за ним по ступенькам.
Я положила руку на перила, и мои плечи опустились раньше, чем я успела себя остановить.
— Здесь спокойно, — сказала я.
Артур смотрел на воду. — Да, — сказал он. — Здесь так и есть.
— Здесь спокойно.
Через несколько месяцев его здоровье резко ухудшилось.
Сначала он перестал подниматься по лестнице. Потом перестал спорить с врачами. Вскоре медсёстры начали разговаривать со мной осторожными голосами.
Его дети стали приходить чаще — не чтобы помогать, а чтобы пересчитывать картины, часы и папки с документами.
Однажды днём я приехала в больницу с чистой пижамой и книгой кроссвордов Артура. Дебора загородила дверной проём, за ней стояли Альфред и Норман.
— Только семья, — сказала она.
Он перестал спорить с врачами.
Я подняла пакет. — Он просил принести это.
— Я передам.
— Я его жена.
Её губы изогнулись. — На бумаге.
Медсестра за стойкой подняла глаза.
Я почувствовала старое желание извиниться и отступить.
— Он просил принести это.
Вместо этого я шагнула ближе.
— Отойди, Дебора.
Альфред рассмеялся. — Ты забыла свою роль.
— Нет, — сказала я. — Это вы забыли мою.
Голос Артура донёсся из палаты. — Впустите её.
Дебора резко обернулась. — Пап, тебе нужно отдыхать.
— Тогда перестань заставлять мою жену сражаться за право войти в эту комнату.
— Ты забыла свою роль.
Дебора посторонилась, прошептав: — Скоро это закончится.
Я прошла мимо неё.
Артур с каждым днём казался всё меньше, но его взгляд всё ещё становился острым, когда находил меня.
— Тебе не стоит с ними ругаться, — сказала я, ставя пакет.
— Они вытягивают из меня силы, — сказал он. — А ты приносишь радость, дорогая.
Я рассмеялась, а потом заплакала, прежде чем успела остановиться.
В тот вечер он попросил всех выйти, кроме меня.
— А ты приносишь радость, дорогая.
Именно тогда он дал мне коробку.
Через два дня его не стало.
На похоронах я была в простом чёрном платье, купленном на распродаже. После службы люди собрались в доме.
Дебора пересекла комнату с бокалом в руке.
— Надеюсь, ты сохранила чек за это платье.
Тишина по комнате разошлась кусками.
— Это похороны вашего отца, — сказала я. — Проявите хоть немного уважения.
Через два дня его не стало.
— Именно, — ответила она. — А после сегодняшнего дня спектакль закончится.
Норман смотрел в свой напиток. Альфред не остановил её.
Два года я позволяла им уменьшать меня, потому что думала: достоинство — это молчание.
Артура больше не было рядом, чтобы держать меня за руку.
Так что я удержала себя сама.
— Ты получила его деньги, Дебора, — сказала я. — Постарайся не растерять ещё и его порядочность.
Кто-то у двери резко вдохнул. Даже Альфред опустил глаза.
Я думала: достоинство — это молчание.
Прежде чем Дебора успела ответить, между нами встал юрист Артура, Джон.
— Артур попросил провести оглашение сразу после похорон, — сказал он. — В моём офисе. Через час. Все вы.
Дебора улыбнулась так, будто ждала именно этого момента.
В кабинете юриста я сидела в конце стола, держа на коленях всё ещё не открытую картонную коробку.
Юрист начал с основного наследства.
Особняк, корпоративные активы, инвестиционные счета, автомобили и предметы искусства переходили детям Артура.
