После этого любовь начала проявляться в самых обыденных вещах. Рассел выяснил, на какой автобусной остановке я обычно садилась, ещё до того, как я призналась, что продолжаю ездить на автобусе, когда водитель берёт выходной. Однажды он незаметно положил деньги в карман моего пальто, но я вернула их на его письменный стол вместе с запиской, в которой объяснила, что хочу быть партнёром, а не человеком, которого постоянно спасают. Он больше так не поступал. Вместо этого он стал спрашивать, какие продукты я люблю, скучаю ли по прежнему району и пугает ли меня тишина в его доме. Иногда она действительно пугала. Порой я скучала по сломанному окну и шумным трубам, потому что всё это принадлежало только мне.
Диагноз прозвучал в ноябре.
Шесть недель. Именно столько времени нам оставили.
В больничном коридоре пахло антисептиком и лилиями. Марлен перехватила меня за три двери до палаты Рассела.
— Он отдыхает, — сказала она. — Ему не нужна сцена.
Я могла бы отодвинуть её и пройти. Я была его женой. Но её рука дрожала, медсёстры уже начали поглядывать в нашу сторону, и я представила, как Рассел слышит наши повышенные голоса через стену.
Поэтому я просидела в коридоре три часа. Когда Марлен ушла за кофе, я тихо вошла в палату. Рассел был бледнее простыней.
Он сжал мою руку.
— Не воюй с ними, — прошептал он. — Просто доверься мне.
Я сказала, что мне не нужен его дом.
— Я знаю, — ответил он. — Именно поэтому.
Мне казалось, у нас ещё будет время, чтобы спросить, что он имел в виду. Но времени не осталось.
За день до смерти он попросил принести из дома синее одеяло. Я вошла в палату, держа его аккуратно сложенным на руках, и увидела Марлен у раковины. Она переставляла цветы и выбрасывала лилии ещё до того, как они успели раскрыться.
На одно короткое мгновение она показалась мне не жестокой, а просто измученной. Но потом заметила меня, и на её лице снова появилось привычное холодное выражение. Большую часть того дня Рассел проспал. Я сидела рядом и считала уже не чаевые, а его вдохи, готовая отдать всё за любую возможность купить нам ещё хотя бы один месяц. Когда он проснулся, то лишь коснулся моего запястья, словно хотел убедиться, что я действительно рядом.
На похоронах трое его детей стояли напротив меня в одинаковых чёрных пальто, будто образуя стену. Люди подходили выразить соболезнования, а затем переходили к ним. Я одна осталась возле гроба и плакала, потому что любила Рассела и потому что никто из присутствующих в это не верил.
Когда ушёл последний гость, адвокат осторожно коснулся моего локтя.
— Елена, — произнёс он, — Рассел оставил распоряжения.
Их следовало огласить лично и обязательно в присутствии его детей.
— Завтра утром, — сказал адвокат. — В моём офисе, в девять.
Потом его голос стал мягче.
— Он попросил меня повторить вам последнее наставление. Доверьтесь ему.
Даже на следующее утро, когда я сидела в кабинете адвоката, мне казалось, что холод кладбища всё ещё не отпускает мою кожу.
Марлен и её братья уже находились там и сидели в ряд, словно присяжные. Она закинула ногу на ногу и слегка склонила голову.
— Как великодушно с твоей стороны всё-таки прийти, — сказала Марлен. — Когда ты собираешься покинуть дом нашего отца?
Я сложила руки на коленях, чтобы никто не заметил, как они дрожат.
На письменном столе стояла небольшая деревянная коробка. Самого завещания нигде не было видно.
Адвокат надел очки и поочерёдно посмотрел на каждого из нас.
— Рассел просил выполнить его указания в строго определённом порядке.
Марлен тихо усмехнулась.
— Значит, бывшей официантке достанется сувенир.
Адвокат подвинул коробку в мою сторону.
— Он хотел, чтобы сначала вы получили именно это.
Внутри не оказалось ни ключей, ни денег, ни драгоценностей. Там лежали только сложенное письмо и старая фотография.
Марлен фыркнула.
— Вот и всё. Последняя папина шутка.
Я подняла снимок. На нём была я во время того самого благотворительного вечера — с подносом в руках, пойманная в тот момент, когда смеялась. Я не помнила, чтобы меня фотографировали, но в углу едва заметно виднелся логотип благотворительного фонда.
Письмо было написано аккуратным почерком Рассела. Я развернула его обеими руками.
— Что там написано? — потребовала Марлен.
Я продолжала читать. Строки поплыли перед глазами.
— Что там написано? — повторила она резче и потянулась через стол.
Адвокат мягко остановил её.
— Письмо личное. Ваш отец выразился предельно ясно.
— Тогда переходите к настоящему завещанию.
Он вскрыл запечатанный конверт. Улыбка Марлен стала менее уверенной.
Братья наклонились вперёд. Адвокат начал читать ровным голосом, однако я почти не слышала его. Я по-прежнему смотрела на фотографию, на ту женщину, которая даже не подозревала, что кто-то в дальнем конце зала действительно увидел её.
— Перейдите сразу к главному, — раздражённо сказала Марлен. — Кому достаётся дом?
Адвокат перелистнул одну страницу, затем другую. Её злость постепенно начала превращаться в страх.
