— Подожди. За эти два года ты подняла заказы с нуля. Сделала себе имя. Три кофейни берут твою посуду. У тебя дети сыты, одеты, учатся в нормальной школе. Всё это ты вытянула сама. А теперь он стоит в очереди с синяком и рассказывает тебе про мороженое в Калуге.
Нина молчала.
— Он будет пытаться вернуться, — сказала Оля. — Это вопрос нескольких дней. Синяк, помятая куртка, жалкий вид — всё это подготовка. Сначала жалость, потом «я изменился», потом «давай начнём заново».
— Может, я ошибаюсь, — тихо сказала Нина. — Может, он правда…
— Нет, — Оля покачала головой. — Нин, ты не ошибаешься. Ты просто добрая. А это не одно и то же.
Сообщение пришло через два дня. Короткое, осторожное: «Нин, можно увидеться? Поговорить. Ничего особенного, просто поговорить».
Нина прочитала его, сидя у гончарного круга. Глина вращалась под пальцами — мягкая, влажная, послушная. Она выключила круг. Вытерла руки полотенцем. Ответила: «Парк у школы. Завтра в двенадцать».
Он пришёл уже без синяка. Выбритый, в чистой рубашке. Сел рядом на скамейку, оставив между ними полметра.
— Спасибо, что согласилась, — сказал он.
— Я слушаю.
— Когда я ушёл… — Он замолчал, подбирая слова. — Первые месяцы я чувствовал свободу. Понимаешь, такую свободу, когда можешь делать что хочешь и когда хочешь. Без обязательств.
— И?
— А потом свобода закончилась. Осталась пустота.
Нина смотрела перед собой.
— Я скучаю по Мите, — продолжил Глеб. — По Даше. По тебе. По дому. По вечерам, когда ты лепила, а я читал детям. По запаху глины на кухне.
— Глеб, к чему ты ведёшь?
— Можно мне приехать? Просто поужинать с детьми. Один раз. Я ничего не требую. Просто хочу их увидеть.
Нина долго молчала. Минуту. Может, две.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Один ужин. Ты приходишь как гость. Не больше.
— Конечно.
— Это значит: ты приходишь, ешь, разговариваешь с детьми и уходишь. Без разговоров о прошлом. Без обещаний. Без попыток что-то вернуть.
— Я понял.
— Суббота. В шесть.
Она встала и ушла, не обернувшись.
Дома она сказала детям.
— Митя, Даша. В субботу отец придёт к нам на ужин.
Даша подняла голову.
— Папа?
— Да.
— Надолго?
— На ужин. Поест с нами и уйдёт.
Митя молчал. Потом спросил:
— Зачем?
Нина присела рядом.
— Он попросил. Хочет вас увидеть.
— А ты?
— Я согласилась. Один раз.
Митя кивнул. Лицо у него было серьёзным, слишком взрослым для его возраста.
Суббота наступила быстро. Нина приготовила курицу с картошкой — просто, без особого старания произвести впечатление. Накрыла стол на четверых. Достала тарелки — свои, сделанные вручную, с чуть неровными краями и бирюзовой глазурью.
Глеб пришёл ровно в шесть. С пакетом — сок, конфеты, раскраска для Даши.
— Привет, — сказал он с порога.
— Проходи. Разувайся.
Даша выбежала первой. Остановилась в шаге от него и стала внимательно рассматривать.
— Привет, Дашуль, — Глеб присел перед ней на корточки.
— У тебя борода, — сказала она.
— Да. Немного отрастил.
— Она колючая?
— Немного, — улыбнулся он.
Митя вышел из комнаты. Коротко кивнул. Сел за стол.
Ужин прошёл спокойно. Глеб спрашивал про школу, про рисунки, про зверей из пластилина. Даша рассказывала про подругу Соню и про шалаш из одеял. Митя отвечал коротко, но без явной враждебности.
Нина почти не участвовала в разговоре. Подкладывала еду, убирала тарелки, наливала чай.
Когда дети ушли в комнату, Глеб остался сидеть за столом.
— Красивые тарелки, — сказал он, проводя пальцем по краю. — Ты сама делала?
— Да.
— Очень талантливо.
— Спасибо.
Он помолчал. Потом сказал:
— Нин, я всё ещё люблю тебя.
Нина поставила чашку на стол. Медленно. Аккуратно.
— Глеб.
— Подожди, дай договорить. Я знаю, что ушёл. Знаю, что поступил мерзко. Но я изменился. Правда. Я думал о тебе каждый день.
— Каждый день за два года — это семьсот тридцать дней, — сказала Нина. — И ни одного звонка.
— Мне было стыдно.
— Стыд — это не объяснение. Это удобная отговорка.
Он протянул руку, пытаясь коснуться её ладони. Нина убрала руку — спокойно, но твёрдо.
— Нет, — сказала она.
— Нин…
— Ты был гостем. Условия были понятны. Ужин окончен.
Глеб посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — обида, удивление, а может, злость.
— Хорошо, — сказал он. — Я понял.
Он встал, надел куртку, застегнулся. У двери обернулся.
— Можно я приду ещё?
— Я подумаю.
Дверь закрылась. Нина собрала со стола посуду, вымыла её, расставила по местам. Потом села за круг и работала до полуночи.
Через четыре дня Глеб пришёл снова. Без предупреждения. С букетом белых хризантем в крафтовой бумаге.
Нина открыла дверь и сначала увидела цветы, а уже потом его лицо.
— Я тебя не приглашала, — сказала она.
— Знаю. Но я должен был прийти. Нин, я хочу вернуться.
Она стояла в дверном проёме, не давая ему пройти внутрь.
— Вернуться куда?
— Домой. К вам. К тебе и детям.
— Это не твой дом, Глеб. Уже два года как не твой.
