— Но это мои дети.
— Дети — да. Дом — нет.
Он перемялся с ноги на ногу. Букет качнулся в руке.
— Нин, дай мне шанс. Один настоящий шанс. Я найду работу, буду помогать. Буду рядом. Всё станет как раньше.
— Я не хочу «как раньше», — сказала Нина. — «Раньше» — это я одна с двумя детьми и мужем, который смотрит в потолок и мечтает о свободе. «Раньше» — это я, которая ждёт. Я больше не жду.
— Ты злишься.
— Нет. Я просто называю вещи своими именами. Это другое.
— Ты даже в квартиру меня не пускаешь.
— Потому что ты пришёл без приглашения. С цветами. С готовым решением. Ты даже не спросил, нужно ли мне это.
— А тебе не нужно?
— Нет, — сказала Нина. — Не нужно.
Глеб опустил цветы.
— Не верю, — сказал он. — Не верю, что за два года всё прошло. Так не бывает.
— Бывает. Когда человек уходит молча, а ты остаёшься с двумя детьми, пустым холодильником и тремя тысячами на карте — бывает. Когда ночами учишься лепить посуду, потому что днём на это нет времени — бывает. Когда Даша спрашивает: «А где папа?», а ты не знаешь, что ей ответить, — бывает. Всё проходит, Глеб.
— Я ошибся.
— Да. Ошибся.
— И ты меня не простишь?
Нина посмотрела на него прямо — без злости, без жалости.
— Я давно тебя простила. Просто прощение и возвращение — разные вещи. Я простила, чтобы жить дальше. Но возвращаться тебе некуда. Того дома, из которого ты ушёл, больше не существует. Есть другой. Мой.
Глеб молчал. Букет бессильно свисал вдоль тела.
— Ты можешь видеться с детьми, — сказала Нина. — По договорённости. В выходные. Если они захотят. Но не здесь. И не так.
— Как это — не так?
— Не с цветами и обещаниями. Не с попыткой вернуть то, что ты сам разрушил. Честно. Просто. Как отец, который приходит к детям — и потом уходит.
— Это жестоко, — тихо сказал он.
— Нет, Глеб. Жестоко — это уйти без объяснений. Жестоко — это молчать два года. Жестоко — это прийти с синяком и вспоминать Калугу, когда твоя дочь уже забыла твой голос. Вот это жестоко. А то, что делаю я, — это порядок.
Он простоял ещё полминуты. Потом протянул ей букет.
— Возьми хотя бы. Потом выбросишь, если захочешь.
Нина не взяла.
— Уходи, — сказала она. — Спокойно, без сцены. Когда будешь готов говорить о детях — напиши. Я отвечу.
Глеб кивнул. Развернулся и пошёл вниз по лестнице, держа букет в опущенной руке.
Нина закрыла дверь. Повернула замок. Несколько секунд постояла, прислонившись к двери спиной.
Потом выпрямилась, вернулась на кухню и включила чайник.
Телефон зазвонил через час. Оля.
— Ну что?
— Приходил. С цветами. Просился обратно.
— И?
— Я отказала.
— Как он?
— Растерянный. Обиженный. Но ушёл спокойно.
— Ты молодец, — сказала Оля. — Правда.
— Я не молодец. Я просто знаю, чего больше не хочу.
— Это и есть «молодец». Большинство людей или не знают, или знают, но боятся сказать.
— Мне не было страшно, — сказала Нина. — Мне было ясно. Впервые за всё время — абсолютно ясно.
— Выпей чаю. Ляг пораньше. Завтра будет обычный день.
— Да. Обычный. И это хорошо.
Утро пришло без тревоги. Свет лёг на пол косыми полосами. Нина встала в семь, как всегда, и пошла на кухню.
Она достала муку, яйца, творог. Замесила тесто для сырников — уверенными, привычными движениями. Сковорода нагрелась, масло тихо зашипело.
Первой появилась Даша — босая, с плюшевым медведем в руках.
— Сырники? — спросила она.
— Сырники.
— С вареньем?
— С вареньем.
Митя вышел через пять минут. Сел за стол, подвинул к себе тарелку. Тарелка была тёплого песочного оттенка — Нина сделала её в прошлом месяце специально для завтраков.
Они ели молча. Потом Митя отложил вилку.
— Он ещё придёт? — спросил он.
Нина посмотрела на сына. Ему было десять, но порой казалось, что двадцать.
— Не знаю, — сказала она. — Может, будет встречаться с вами по выходным. Если вы захотите.
— А ты?
— А я — нет. Мне с ним больше не о чем говорить.
— Почему?
— Потому что он хотел вернуть то, что было. А того, что было, уже нет. Есть то, что сейчас. И сейчас — лучше.
Митя кивнул. Немного помолчал.
— У тебя тарелки красивые, — сказал он.
Нина улыбнулась.
— Спасибо, Мить.
— Серьёзно. Я в школе рассказывал. Ребята просили показать.
— Покажешь. Дам тебе с собой одну — ту, с берёзовым рисунком.
— Можно синюю? С трещинкой сбоку?
— Можно. Только осторожно.
Даша подняла голову от тарелки.
— А мне тоже дашь?
— Тебе я сделаю отдельную. Какую хочешь?
— С кошкой.
— Договорились.
После завтрака Нина проверила почту. Пришло два новых заказа — набор пиал для чайной лавки и серия декоративных блюд для ресторана на Маросейке. Она записала размеры, посчитала глазурь, набросала карандашом эскизы в блокноте.
Телефон лежал рядом. Сообщений от Глеба не было. И Нина знала — сегодня их не будет. Может, завтра. Может, через неделю. Но что бы он ни написал, ответ уже был внутри неё. Чёткий, спокойный, окончательный, произнесённый вслух.
Она включила гончарный круг. Положила ком глины в центр. Смочила руки.
Глина поддалась, как всегда. Мягко, доверчиво, послушно. Под её пальцами стенки чаши поднимались — ровные, тонкие, живые.
Даша заглянула в комнату.
— Красиво, — сказала она.
— Это будет пиала. Для чая.
— А мне можно попробовать?
— Садись рядом. Вот тебе кусочек.
Даша уселась на низкий табурет, взяла комочек глины и начала разминать его пальцами. Сосредоточенно, прикусив губу.
Нина работала. Свет ложился на стол, на её руки, на влажную глину. Всё было на своих местах. Тарелки сохли на полке — те самые, из которых они утром ели. Эскизы лежали в блокноте. Заказы ждали очереди.
Ей больше не нужно было ничего доказывать. Ни ему. Ни себе. Жизнь, которую она выстроила за эти два года, говорила сама за себя — тихо, уверенно, без лишнего шума.
Она больше никого не ждала. И это не было одиночеством. Это было спокойное, ровное знание: всё важное уже здесь.
Глина вращалась. Чаша постепенно обретала форму.
Нина работала.
