Надежда медленно повернула голову к дочери. Люба плакала — не как взрослая обеспеченная женщина, а как маленькая девочка, которая когда-то разбила коленку и бежала к матери за утешением.
— Игорь, скажи ей, — всхлипнула она.
Сын присел перед открытой дверцей на корточки. Осторожно взял сухие, тонкие руки матери в свои ладони — большие, тёплые, чем-то напоминавшие руки Анатолия в молодости.
— Мам, мы купили тебе квартиру, — сказал он, и голос у него сорвался. — Недалеко от нас. В новом доме. Там есть лифт, пандус, тёплая кухня, светлая комната. Мы… мы просто хотели понять. Если бы мы на самом деле оказались такими негодяями, как бы ты поступила? А ты ведь ни разу нас не прокляла. Ни одного плохого слова не сказала. Даже тогда, с этой дурацкой шоколадкой. Даже когда Вероника уехала. Ты всегда молчала и всё терпела.
Надя смотрела на сына и будто не узнавала его. Перед ней снова был тот мальчишка, который однажды принёс домой раненого грача, укутал его в тряпицу и рыдал, когда птица всё равно умерла. Потом этот мальчик вырос, стал чужим, далёким, сухим. А теперь вдруг снова оказался её сыном.
— А почему… — голос у неё осип, — почему вы привезли меня сюда?
Люба вышла из машины, хлопнула дверцей и подошла ближе. На ней было дорогое пальто, волосы аккуратно уложены, но в этот момент она снова казалась той самой девочкой из комнаты, где когда-то нарисовала мелом границу для Вероники.
— Потому что здесь похоронен отец, — тихо сказала она. — И мама Вероники. И сама Вероника тоже.
Надя вздрогнула всем телом.
— Что?
— Она умерла в прошлом году. Рак, — Игорь крепче сжал её руки. — Мы не сказали тебе. Она звонила перед смертью. Просила прощения. За всё. Сказала, что ты была для неё настоящей матерью. И что она всегда знала: мы так и не смогли принять её по-настоящему, а ты… ты приняла сразу. Просто потому, что она была ребёнком.
Люба отвернулась и вытерла слёзы рукавом.
— Мам, мы привезли тебя не бросать. Мы привезли тебя попрощаться. С ней. И с ним тоже. — Она кивнула в сторону аккуратной могилы под старой берёзой, рядом с которой стояла деревянная скамейка. — А потом мы повезём тебя домой. В твой новый дом. Я… я была дурой, мама. Мы оба были дураками. Ты одна нас вытащила, подняла, выкормила, выучила, а мы… мы даже сейчас устроили этот спектакль, чтобы проверить, есть ли у тебя гордость. А ты просто смирилась. Ты всю жизнь смиряешься.
Надежда медленно выбралась из машины. Ноги её подкашивались. Она посмотрела на могильный холмик, под которым лежала та самая нелюбимая всеми падчерица, которую она когда-то полюбила всем сердцем.
— Вероничка… — прошептала она и вдруг заплакала впервые за много лет — громко, беспомощно, навзрыд, как плачет маленький ребёнок, потерявший мать в огромной толпе.
Игорь и Люба обняли её с двух сторон. Так они и стояли втроём у могилы, под холодным весенним ветром, пока в голых берёзах хрипло кричали старые грачи.
— Прости нас, мама, — сказал Игорь. — Мы не знали, как тебе всё объяснить. Думали, если ты поверишь в самое страшное, то потом поймёшь: мы никогда бы не смогли так поступить на самом деле. Мы ведь твои дети. Мы…
— Мы просто хотели, чтобы ты знала: мы тебя помним, — перебила Люба, всхлипывая. — Всегда помнили. Только слишком долго боялись признаться, что ты у нас одна.
Надежда вытерла лицо платком и посмотрела на них — взрослых, уставших, виноватых, таких разных и всё равно родных.
— А шоколадка? — вдруг спросила она с тихой хитринкой, и в её мокрых глазах мелькнул прежний огонёк. — Та самая, с гудроном?
Игорь и Люба переглянулись и покраснели, как школьники.
— Мы купим тебе сто шоколадок, — сказал Игорь. — Самых вкусных. И будем есть вместе. Хоть каждый день, если захочешь.
Надя покачала головой, но уголки её губ уже дрогнули в слабой улыбке.
— Пойдёмте, — сказала она, опираясь на их руки. — Покажите мне, где моя Вероника лежит. Я ей цветы посажу. Она пионы любила.
Они пошли по кладбищенской аллее — маленькая старуха в потёртом пальто между мужчиной и женщиной в дорогой городской одежде. И никто вокруг не видел, как сын и дочь, которых она когда-то вытаскивала из бедности и одиночества, плакали, отворачиваясь, чтобы мать не заметила их слабости.
А вечером, уже в новой светлой квартире, где пахло свежей краской, деревом и недавним ремонтом, они сидели за столом втроём. Пили чай с шоколадкой, разломанной на три части. И Надя вдруг поняла: иногда дети всё-таки вырастают такими, какими ты пыталась их воспитать. Просто чтобы увидеть это, нужно дожить до восьмидесяти лет, поверить, что тебя везут в дом престарелых, а потом выйти из машины и обомлеть — не от страха, а от счастья.
