— Я никогда не знала вашу мать, милая. Но если эта дорожка вас расстраивает, я могу её убрать.
— Ещё расплескаешь кофе.
— Меня здесь расстраивает абсолютно всё, — отрезала она.
Стоявший в дверях Гаррет громко прочистил горло.
— Маргарет, довольно.
Она бросила отцу короткую натянутую улыбку, но не извинилась. Её брат за весь вечер так и не встретился со мной взглядом.
Едкие замечания продолжали звучать из недели в неделю.
То Маргарет говорила, что моё платье выглядит «слишком вызывающим для женщины моего возраста». То спрашивала, доводилось ли мне когда-нибудь заниматься «настоящей работой». Однажды прямо за обеденным столом она поинтересовалась, на какое именно наследство я рассчитываю.
Едкие замечания не прекращались.
— Маргарет, — тихо сказал Гаррет, — Элеонора не является темой для ваших обсуждений. Она моя жена.
— Она твоя ошибка!
Муж медленно положил вилку на стол. Я прежде никогда не видела, чтобы его лицо становилось настолько жёстким.
— Ты не имеешь права разговаривать с ней подобным образом в моём доме!
Позже в коридоре я услышала, как Маргарет раздражённо заговорила о памяти матери и о каких-то документах, которые отец якобы обещал оформить.
Гаррет отвечал спокойно и негромко, поэтому я не смогла разобрать его слов. Я поднялась наверх и сделала вид, что ничего не слышала.
— Она твоя ошибка!
Несколько раз в течение того месяца я замечала, как Гаррет разговаривает по телефону в своём кабинете. Дверь обычно оставалась приоткрытой, и я слышала, что его собеседника зовут Уитфилд.
На письменном столе лежали бумаги и кожаная папка, которую Гаррет закрывал и убирал, когда я входила.
— Просто привожу в порядок старые документы, — объяснил он. — Тебе совершенно не о чем тревожиться.
— Я не тревожусь. Мне просто любопытно.
Он рассмеялся и усадил меня к себе на колени, словно нам снова было по двадцать лет.
— Элеонора, эти распоряжения я сделал очень давно. Сейчас лишь проверяю, чтобы каждая строчка была безупречной с юридической точки зрения. Ты всегда будешь в безопасности, что бы мои дети ни думали обо мне или о тебе.
Я не раз замечала его за телефонными разговорами.
Я не стала выяснять, что именно он имел в виду. Теперь понимаю, что следовало спросить.
Но проходили месяцы. Зима уступила место осторожной весне, и наша жизнь была наполнена тихим домашним теплом. Я позволила себе поверить, что буря, бушующая за дверью нашей спальни, никогда не ворвётся внутрь.
Всё произошло во вторник.
Гаррет налил себе кофе, потянулся за газетой, а затем внезапно прижал руку к груди.
Он посмотрел на меня с искренним удивлением, словно только что вспомнил о чём-то чрезвычайно важном. Через несколько секунд его не стало.
Сердечный приступ.
Я так и не спросила, что он тогда подразумевал.
На кладбище холодный ветер пробирался даже сквозь плотную ткань моего чёрного платья.
Маргарет стояла на противоположной стороне открытой могилы. В её глазах не было слёз. Она смотрела на меня так, будто я была грязным пятном на безупречной белой скатерти.
После возвращения с кладбища не прошло и десяти минут, когда Маргарет нашла меня в гостиной. В руке она держала скреплённую стопку документов.
— Убирайтесь, — сказала она, потрясая бумагами. — Этот дом был передан семейному трасту задолго до того, как вы впервые переступили его порог. Отец всё подписал. Вашего имени нет ни в одном документе. Вы и так достаточно долго оскорбляли память нашей матери своим присутствием.
— Убирайтесь.
В комнату вошёл Дэниел, неся мой старый коричневый чемодан — тот самый, с которым я приехала сюда прошлой зимой.
Он молча поставил его возле моих ног.
— Пожалуйста, — прошептала я. — Разрешите забрать хотя бы одну фотографию. Ту, где ваш отец стоит с удочкой. Только одну.
— Нет, — холодно ответила Маргарет. — В этом доме вам ничего не принадлежит. В документах траста всё написано предельно ясно.
Я посмотрела на Дэниела. Он опустил глаза к полу.
— В документах всё написано ясно.
Я подняла чемодан. На мне всё ещё было чёрное платье, в котором я несколькими часами ранее похоронила мужа.
Так я вышла из второго дома в своей жизни, где когда-то чувствовала себя любимой. Идти мне было некуда, кроме старого трейлера у окружной дороги.
Трейлер моей покойной сестры Рут стоял в конце гравийной дороги.
Я с трудом подняла чемодан по покосившимся ступеням, вошла на кухню и долго стояла там, слушая, как из крана медленно падают капли.
Рут умерла четыре года назад, но её кухонные полотенца всё ещё висели на ручке духовки.
Идти мне было некуда.
После смерти сестра оставила трейлер мне. Всё это время я по привычке оплачивала аренду участка, даже не предполагая, что однажды сама буду вынуждена сюда переехать.
Первые ночи оказались самыми тяжёлыми.
Я спала в домашнем халате, который подарил мне Гаррет, потому что ткань всё ещё сохраняла слабый запах его лосьона после бритья.
Я плакала так, как не плакала даже после смерти Говарда.
